Семь эфесских отроков: история одного сна

Одет паренек странновато.

Широкие мешковатые брюки, потертые старомодные ботинки, огромная кепка. Ну и ладно, как только сегодня не одеваются. И не такое увидишь… Заходишь — не заходишь?..

Оглядевшись, он быстро крестится. Ныряет в стеклянные двери, едва успевающие открыться перед ним. Внутри… Внутри снова застывает. Оглядывает полки, пятится, чуть не сбивает с ног какого-то мужчину: «Извиняюсь, товарищ…» Доходит до хлебного отдела, разглядывает ценники. Разжимает ладонь, в ней поблескивает мелочь; считает, шевеля губами. Быстро взяв буханку, идет, почти бежит к кассе.

— Ну и что ты мне тут даешь? — кассирша смотрит на влажные от пота монетки.

Десять копеек, пять копеек, еще десять копеек…

— Д-деньги, — бледнея, отвечает паренек.

— Какие деньги? — усмехается кассирша. — Ты это свои деньги лучше этим отнеси…

— Нумизматам, — подсказывают стоящие сзади.

— Именно… — кассирша оглядывает паренька. — Откуда ты вообще такой?.. Какой сейчас год?

— Д-двадцать шестой…

— Ну? А ты мне что тут?.. — Читает. — Десять копеек. Тысяча девятьсот двадцать шестой… «Пролетарии всех стран…»

— Они настоящие… — чуть слышно говорит паренек. — У меня других нет… Меня ребята ждут!

У кассы легкий смех. Кто-то предлагает оплатить хлеб своей карточкой. Кто-то вертит пальцем у виска. Кто-то, не обращая внимания, говорит по мобильнику…

…Все было, конечно, не так.

И дело было не сегодня, а в пятом веке (по другим источникам, в четвертом), и в Эфесе, и протягивал паренек не гривенник, а медную монету (асс) с профилем императора Домициана…

Но вот откинули завесу,
И снова мы в базарный день
Спускаемся назад к Эфесу
По переулкам деревень.

Так почему, боясь обмана,
Торговец, дерзок и нелеп,
Глядит на асс Домициана,
Которым я плачу за хлеб?

Валерий Перелешин (1971)

А в остальном все было похоже.

И советские гонения на Церковь в 1926 году (да и до, и после того года) вполне походили на те, что развернулись в середине третьего века, когда в одной из пещер близ Эфеса было замуровано семь молодых христиан. Нет, в 1926-м никого за веру не замуровывали; но не менее массово арестовывали, сажали, ссылали.

«Местоблюститель Патриаршего престола и около половины православных епископов томятся в тюрьмах, в ссылке или на принудительных работах», как говорилось в знаменитой «Памятной записке соловецких епископов», написанной в том самом 1926 году.

Вода истории порой течет кругами.

И сегодня, в 2026-м, как и тогда в Эфесе (в момент, когда спящие юноши проснулись), многие не верят в возможность телесного воскрешения. Как заявляет нынешняя «звезда» атеизма Ричард Докинз: «Когда я умру, я разложусь. И ничего из моего я не останется. Вот и всё. Как же может быть иначе?»

Тут, впрочем, он не слишком оригинален. «…А из меня лопух расти будет». Это еще Базаров в «Отцах и детях» заявлял.

В само воскресение Христово Докинз тоже, конечно, не верит. «С Иисусом, полагаю, произошло после смерти то же, что происходит и со всеми нами. Мы разлагаемся. Рассказы о воскресении и вознесении Иисуса задокументированы примерно так же хорошо, как сказка о Джеке и бобовом стебле».

И с этим тоже, вроде, не поспоришь. Да, не потрудились апостолы пригласить, когда видели Воскресшего Христа, ни естествоиспытателей, ни историков, чтобы те все надежно «задокументировали»…

Но вернемся к интересующему нас сюжету.

Он действительно немного похож на сказку.

Семь молодых эфесских христиан во время гонений замурованы в пещере. Они не погибают, а засыпают. Проходит больше века или даже двух (тут источники расходятся). В Эфесе распространяется ересь, отрицающая телесное воскресение. Тем временем возле пещеры начинают строительство, вход оказывается открытым. Юноши просыпаются, чувствуют голод и посылают одного в город за хлебом. С тем самым ассом Домициана...

Что это был за сон, которым они уснули?

Да, при недостатке воздуха и низких температурах (а именно такими, вероятно, были условия в пещере) человек может впадать в анабиоз. Известны случаи, когда люди находились в таком состоянии до двадцати дней, без питания…

Но не сто, не двести лет, как те эфесские юноши.

Или, может, летаргия?

В летаргии человек может пребывать довольно долго, до двадцати лет. Но опять же не сто, не двести... Да и спящего таким сном необходимо как-то подкармливать, иначе — смерть.

В пещере молились. Встали на колени и пели молитвы и псалмы.

Снаружи работали молча. Так, две-три деловых реплики. «Подлей-ка воды в раствор… Подай вон тот камень…» Это были люди военные, им был дан приказ. Приказ нужно выполнять. Иначе в следующий раз замуруют тебя; и не посмотрят, что ты не христианин, а добрый поклонник матери нашей, Артемиды Эфесской… Поскорей бы закончить, замуровать их, завалиться в ближайшую таверну, пропустит чарку вина, одну, две, три, пять… Сколько угодно, только поскорее забыть эту пещеру, это невыносимое пение изнутри, добраться до постели, забыться, заснуть, скорее заснуть… О, владыка Сомнус, дай мне добрый, глубокий сон в эту ночь, без сновидений и кошмаров!

Закончив, они проверили для порядка прочность: один, самый крепкий из них, навалился… Камни не дрогнули. Пения изнутри уже не доносилось. Обтерев руки об тунику, он отошел в можжевеловые кусты, расставил ноги и шумно помочился. Остальные солдаты собирали свой нехитрый скарб, начали спускаться в сторону города. Один немного задержался.

По преданию, он был тайным христианином.

Оглядевшись, он быстро отодвинул один из известных ему камней и заложил туда маленький, с ладонь, ларец. Внутри были имена замурованных и краткое описание их мученичества. (Этот ларец будет найден, когда те проснутся). Снова заложил это камнем…

Остальные были уже где-то внизу, и звали его. Быстро поцеловав камни, он побежал догонять их. Остановился, оглянулся, щурясь, назад, на пещеру. «Господи Иисусе Христе, прости!» — спрятал лицо в темные, пахнущие пылью ладони.

А внутри, в пещере, не было ни солнца, ни воздуха — ничего. Уже никто не пел; их тела лежали вповалку, только чьи-то губы еще шевелились, и кто-то, повернувшись на другой бок, тихо застонал. Они спали.

Есть жизнь. И есть смерть. Где проходит граница между ними?

Даже в медицине вопрос, когда, в какой момент наступает смерть, остается спорным. Тем более — в богословии.

Человек может быть мертв, будучи биологически живым. Предоставь мертвым погребать своих мертвецов (Мф 8:22). А сластолюбивая заживо умерла (1 Тим 5:6).

О какой смерти идет здесь речь? Только ли об аллегорической, не телесной, а некой духовной (но как быть с тем, что душа, и тем более дух, — бессмертны)?

Есть еще более парадоксальные строки, в молитве из вечернего правила. «…Изми мя от уст пагубнаго змия, зияющаго пожрети мя и свести во ад жива». Как это? Как живой человек может оказаться в аду? Или снова предположить, что ад здесь только аллегория, образ сильнейших мучений и страданий?

Всё, конечно, можно воспринимать, как аллегорию. И ад, и змея, и смерть заживо… Но здесь в этом нет необходимости.

Человек может быть биологически живым, не испытывать особых болей и тем не менее — мертвым, «умершим заживо». Все дело в удалении от Бога, источника Жизни. От Бога, Который есть сама Жизнь. Такой человек находится как бы в состоянии полусна, его жизненная сила подавлена; ее ему постоянно не хватает. А чаще бывает еще хуже. Отдалившись от Бога, человек дает «пожрети» себя пагубному змию. И начинает «подпитываться» его темными энергиями. И оказывается уже при жизни «сведенным во ад». Превращает в ад свою жизнь и жизнь тех, кто окружает его.

И напротив, чем ближе человек стремиться быть к Богу, тем больше в нем жизни, бодрости, бодрствования. Он может при этом даже болеть и испытывать физическую боль; но боль, как известно, и является одним из важнейших признаков жизни: омертвелое не болит.

Что же есть в таком случае сон?

Временная смерть. Именно так он чаще всего определяется в святоотеческой литературе. «Сон пришел и показал природу, как она есть; он — образ смерти; он — образ  кончины, — пишет свт. Иоанн Златоуст. — Если взглянешь на улицу, не услышишь ни одного голоса; если по­смотришь в доме, увидишь всех лежащими как бы во гробе».

Сон не просто образ смерти; сама смерть, как утверждает святитель, «есть не что иное, как долгий сон». Единственное отличие между сном и смертью — физический распад. «Но умерший, говорят, истлевает, становится прахом и пеплом». 

Да. И то — не всегда. Тела многих святых, например, после смерти вместо запаха тления источали аромат, а у некоторых не разлагались на протяжении десятилетий и даже столетий… Уже не говорю о тех, кто был вознесен на небо телесно. Пресвятая Богородица, пророк Илия, апостол Иоанн Богослов… Это уже не только атеистам, но и верующим представить невозможно — где и как они телесно пребывают. Впрочем, и не нужно представлять. Они живы — этого достаточно.

Иными словами, если тот, кто отдаляет себя от Бога, может незримо тлеть и разлагаться уже при жизни, то тот, кто приближает себя к Нему, может избежать тления даже после своей физической смерти. Какое-то время. Какое? Неизвестно; это регулируют не законы природы (материи), но невыразимые в формулах и подсчетах законы духа. Возможно, долгое, беспредельно долгое время: ибо у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день (2 Пет 3:8).

Таким и был сон, которым заснули те юноши, в той пещере, в том городе, вначале греческом, потом римском, потом византийском, а теперь турецком…

Я был там пятнадцать лет назад, в Эфесе, в паломнической поездке. Время было вечерним, недавно прошел дождь; дело было в декабре. Отслужили молебен семи спящим отрокам Эфесским; походили по руинам бывшей тут церкви… На траве и камнях было множество пустых, довольно крупных улиточных раковин, мы собирали их; часть я захватил с собой. В экскурсионном автобусе разглядывал их, их форму, думая о спирали времени… О том, как парадоксально Господь закручивает, развертывает, растягивает или, наоборот, сжимает время — для нас, для нашего убеждения, для нашего спасения.

И еще — это думаю уже сейчас: что должно произойти сегодня, чтобы снова ожила та древняя и твердая вера в воскресение? В телесное воскресение, как в реальность, а не аллегорию, не гипотезу, не некую отдаленную и туманную возможность?

Тогда, в Эфесе, для этого было достаточно проснуться тем семи юношам.

Кто должен проснуться сегодня?

«Они же не верят ни во что. У них же… орган этот, которым верят, атрофировался!» — как говорил Сталкер у Тарковского.

Да. Чудо сегодня — это не когда кто-то вопреки прогнозам и диагнозам выздоравливает, хотя должен был быть болен, и остается жив, хотя должен был умереть… Чудо сегодня — что, когда это происходит, в это еще хоть кто-то верит.

Впрочем, так было всегда. …Если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят (Лк 16:31).

Или кто-то все же поверит?