Как Пушкин «оказал хорошие успехи в Законе Божьем»

Физика, математика, история, искусство, право. Ученики Царскосельского лицея получали всестороннее образование, а их преподаватели были незаурядными людьми своей эпохи. Из известных имен — учитель нравственных, политических и юридических наук Александр Куницын, профессор латинской и российской словесности, Николай Кошанский. Но среди преподавательского состава есть одно имя, которое долгое время оставалось в тени. Это преподаватель Закона Божьего, пресвитер Николай Музовский. Именно у него учился Александр Пушкин. О непростой судьбе лицейского учителя — Сухбат Афлатуни, писатель, историк, литературный критик; диакон.

Лицей: между вольностью и строгостью

Царскосельский лицей пушкинских времен… Рассадник вольнодумства и неверия. Именно так он изображался — и изображается до сих пор.  

Сам Пушкин рисовал его таким. «В те дни, когда в садах Лицея / Я безмятежно расцветал, / Читал охотно Апулея, / А Цицерона не читал…» Апулей, «Метаморфозы»; чтение далеко не душеспасительное; и сегодня часто сопровождается ограничением 16+ или 18+. Пушкину на момент выпуска из лицея восемнадцать едва исполнилось.

Или другое чтение поэта-лицеиста. «Здесь лежала его треуголка / И растрепанный том Парни», как напишет Ахматова. Эварист Парни, поэт-вольтерьянец, автор поэмы «Война древних и новых богов», пародировавшей Священное Писание.

И все же... В свидетельстве об окончании лицея Александра Пушкина записано, что он «оказал хорошие успехи», среди других предметов, «в Законе Божием и Священной истории».

Притворялся? Лукавил? Если судить по воспоминаниям, это едва ли было в его натуре. Но даже если бы это было притворством (или, говоря современным языком, конформизмом), то в круг чтения молодого Пушкина должны были входить не только Апулей и Парни.

Дух вольности в лицее был — и среди лицеистов, и отчасти среди преподавателей. Дух этот вообще был присущ двум первым десятилетиям XIX века. Даже в петербургской Духовной академии читались в то время «романические и вольномысленные книги».

К концу 1810-х все изменится. Следом за двумя относительно либеральными десятилетиями наступала консервативная реакция, затронувшая и Царскосельский лицей. В 1821 году под опалу попали два талантливых его преподавателя, Куницын и Галич.

То, что еще недавно казалось естественным, теперь выглядело нежелательным и крамольным. Особенно после поражения восстания на Сенатской площади, среди руководителей которого были и бывшие лицеисты.

В 1826 году Фаддей Булгарин подал Николаю Первому записку «Нечто о Царскосельском лицее и духе оного». «…Либерализм, — писал Булгарин, — укоренился в лицее, в самом мерзком виде»; в лицее читались «все запрещенные книги, там находился архив всех рукописей, ходивших тайно по рукам», а сами лицеисты, «желая дать доказательства своего вольнодумства, начали писать пасквили и эпиграммы против правительства»…

Так, в изменившихся политических условиях, создавался миф о лицее как о средоточии и рассаднике оппозиции, крайнего либерализма и вольномыслия. Только для консерваторов, вроде Булгарина, все это стояло со знаком минус; а для либеральной мысли, в русле которой формировалось и развивалось пушкиноведение, — со знаком плюс.  

В действительности все, как обычно, было сложнее.

Царскосельский лицей, при всех вольностях, был довольно строгим учебным заведением. Покидать Царское Село лицеисты не могли. Личных денег иметь не разрешалось. Строго воспрещалось потребление алкоголя, даже в небольших дозах. 5 сентября 1814 года Пушкин вместе с Пущиным и Малиновским впервые этот запрет нарушают и делают гоголь-моголь с ромом. По постановлению Конференции лицея, две недели они стояли во время утренних и вечерних молитв на коленях.

Сами утренние и вечерние молитвы были обязательными. Лицей был светским заведением, но отнюдь не «отделенным от Церкви». Перед едой читался «Отче наш». В воскресные дни и по церковным праздникам лицеисты присутствовали на богослужении; занятия в праздники, называвшиеся «табельными днями», отменялись. Все учащиеся говели во время Великого поста.

Наконец (хотя с этого, возможно, стоило начать), в лицее преподавался Закон Божий.

Обычно в биографических книгах и фильмах о лицейском периоде в жизни Пушкина этот предмет не упоминается. Пушкин-лицеист — и уроки Закона Божьего… Нет, представить трудно.

Тем не менее этот предмет был; Пушкин успешно сдает его, наряду с полугодовыми испытаниями по другим предметам, каждую зиму. И никаких свидетельств о каком-то негативном отношении поэта к этим занятиям нет. Ни насмешек, ни едких эпиграмм, на которые Пушкин уже в лицее был мастер. Вероятно, эти занятия были довольно интересными.

Преподавателем Закона Божьего в лицее почти все время, когда там учился Пушкин, был иерей Николай Музовский.

Священник и дипломат

В свое время критик и литературовед Валентин Курбатов с сожалением писал, что «мы не помним духовных пушкинских наставников», упоминая в их числе «отца Николая Музовского, которого лицейская история замалчивает, словно не бывшего».

Нельзя сказать, что пушкинисты совсем его замалчивали. Упоминал его, например, Георгий Чулков в своей обширной «Жизни Пушкина». Мельком, почти уничижительно: «…Протоиерей царедворец Н. В. Музовский занят был придворными делами больше, чем лицеем».

Эта оценка вроде бы вполне согласуется с отзывом о Музовском одного из соучеников Пушкина, Модеста Корфа. «Тонкий и ловкий придворный и вообще умный человек, — писал Корф о Музовском, — он, однако, не был, как называют наши духовные, из ученых и не отличался ни особенным даром слова, ни блеском пера».

Впрочем, Корф и о самом Пушкине написал довольно желчные воспоминания («Записка о Пушкине», 1852). И что Пушкин якобы в «лицее решительно ничему не учился», и «между товарищами… не пользовался особенной приязнью», и «высших нравственных чувств» в поэте никогда не было... Корф был по самому своему складу чиновником, и весьма успешным (в тридцать лет уже управлял делами Кабинета министров). И смотрел на людей холодным и сухим взглядом николаевского чиновника.

В чем был Корф, возможно, прав: отец Николай Музовский, действительно, не отличался «ни особенным даром слова, ни блеском пера». Но много ли известно русских священников начала XIX века, которые бы этими талантами отличались? Да и так ли нужны были «особенный дар слова» и «блеск пера» для преподавания Закона Божия? Педагогика требует не столько ораторских и стилистических дарований, сколько умения ясно и живо излагать свой предмет и заинтересовать им. А этими талантами отец Николай, судя по всему, вполне обладал.

Это был один из незаурядных священнослужителей той эпохи. В последние годы появилось несколько работ, посвященных ему; прежде всего обстоятельная биографическая статья Владимира Морозана, посвященная отчасти и преподаванию отца Николая Музовского в лицее.  

Родился Николай Музовский около 1764 года (в некоторых источниках указана неверная дата — 1772 год) в священнической семье; дед его был сельским дьячком. Окончив Петербургскую духовную семинарию, с 1784 по 1786 годы он служил в ней учителем латинского языка. В 1786 году был рукоположен во иерея и определен в Дрезден к церкви российского посольства при дворе курфюрста Саксонии. С этого времени вплоть до 1809 года отец Николай служил в различных заграничных приходах: в церкви при российском посольстве при Сардинском дворе в Турине (затем — в Триесте); в храме во имя мученицы Александры Римской в поселке Ирёме, в окрестностях современного Будапешта.

Священническое служение за границей не было синекурой. Жалование священникам при дипломатических миссиях платилось довольно скудное; не случайно на эту должность предпочитали назначать иеромонахов. У Музовского же была семья — и семья эта непрерывно росла; к концу его служения за рубежом у него было уже восемь детей. Он остро нуждался. В Ирёме он поселился с семьей в простом деревенском доме; детей учил сам... В России приходской священник мог «кормиться» с прихода; за рубежом же он мог рассчитывать только на жалование и, если повезет, на милости русских посланников.   

Но отец Николай не унывал — окормлял в Ирёме местных сербов, даже читал местным крестьянам-протестантам Евангелие на немецком языке… И просил перевести его в Россию. В 1809 году умирает его супруга, и вся тяжесть заботы о детях ложится на него.

В 1809 году (по другим данным — в 1811-м) отец Николай возвращается в Петербург. Благодаря покровительству вдовствующей императрицы Марии Федоровны, он был определен пресвитером при придворной церкви в Зимнем дворце. Место было, что и говорить, престижным. Но и здесь жалования на содержание семьи едва хватало. Дети подрастали, им нужно было давать образование, а для дочерей — еще и собирать приданое.  

19 октября 1811 года был открыт Царскосельский лицей. Директор его, Василий Федорович Малиновский, сам происходил из священнической семьи; к тому же тестем его был протоиерей Андрей Самборский, известный священнослужитель и духовник Александра Первого. Самборский, служивший в Ирёме до назначения туда отца Николая и знавший его, видимо, и порекомендовал его на место законоучителя в новом учебном заведении.

Однако совмещать преподавание со служебными обязанностями при придворной церкви оказалось не так просто. Дворцовое начальство часто не отпускало отца Николая на занятия, особенно когда они выпадали на дни его дежурства во дворце. Много времени уходило на то, чтобы добраться до Царского Села, да и дорожные расходы приходилось отцу Николаю нести самому. 

Уже в октябре 1811 года отец Николай просил министра народного просвещения графа Разумовского похлопотать перед императором об освобождении его от дежурств при дворе, хотя бы в дни занятий в лицее. Однако просьба осталась без ответа, и отцу Николаю приходилось иногда пропускать занятия. 1 ноября 1813 года он писал Малиновскому, что очень сожалеет об этом, видя интерес учащихся к урокам Закона Божьего.

Последняя деталь довольно любопытна. Точно ли лицеисты испытывали интерес к его урокам? Не преувеличивал ли отец Николай, когда писал о нем, — особенно в отношении «пушкинского» курса?  

«Другие» лицеисты

Лицеисты, учившиеся с Пушкиным, были разными.

Один из учеников, Сергей Комовский, например, мог сделать в своем дневнике 14 марта 1815 года такую запись: «По принятию Святых Таин Христовых… быстро пролетело в чтении душеспасительных священных книг, и звонкий колокол зовет уже к обеду».

Комовский, правда, не входил в ближайший лицейский круг Пушкина. Но в этот круг входил Михаил Яковлев; среди лицейских документов сохранилось написанное его рукой — и, скорее всего, им сочиненное, — большое стихотворение «На светлый праздник Воскресения Господа нашего Иисуса Христа». С поэтической точки зрения оно еще ученическое, хотя в нем и встречаются отдельные яркие строки. «Скончался Он — и солнце скрыло / Во мгле блестящий, светлый лик…»

И еще одно важное свидетельство — так называемый «Лицейский словарь» друга и литературного соперника юного Пушкина, Вильгельма Кюхельбекера. Кюхельбекер заполнял его в последние два года обучения в лицее, в 1815–1816 годы, методично внося в алфавитном порядке выписки из прочитанных книг. Из трактата швейцарского мыслителя Франсуа-Рудольфа Вейса «Принципы философии, политики и морали», из «Эмиля» Руссо, из исторического сочинения Фридриха Шиллера «История отпадения соединенных Нидерландов от испанского владычества»…

Но наряду со светскими сочинениями в «Словаре» Кюхельбекера присутствуют и выписки из популярного тогда духовного сочинения «Училище благочестия».  Это было собрание житий, литературно обработанных протоиереем Григорием Мансветовым, издававшееся в Петербурге в 1813–1818 годы. Григорий Мансветов (1777–1832), плодовитый духовный писатель, в те годы преподавал в петербургской Армейской семинарии; его «Училище благочестия» пользовалось успехом и выдержало более пятнадцати изданий. Возможно, его посоветовал лицеистам для чтения отец Николай.

Вот, например конспективная выписка из главы «О том, сколь грешно осуждать других», в которой рассказывается об истории Иоанна Савватийского, синайского монаха, жившего в VI веке.

«“Горе ему!” сказал И<оанн> С<авватийский> об одном иноке, о котором носилась худая слава; — и с сим словом объят был каким-то чудесным сном: он видит себя стоящим пред Голгофою; видит И<исуса> Х<риста> между двумя разбойниками; он устремляется поклониться ходатаю мира; но едва успел приблизиться, как вдруг Спаситель обратился к предстоящим Ангелам: “Изриньте его! Он Антихрист: ибо осудил своего брата прежде Моего суда”. Будучи изгоняем, И<оанн> принужден был оставить свою мантию. С того времени И<оанн> С<авватийский> 7 лет молился Богу среди пустыни. Наконец снова увидел в чудесном сновидении, что Господь возвратил ему мантию, и через сие познал, что Ему отпущен тяжкий грех осуждения».

«Словарь» Кюхельбекера читали и его друзья-лицеисты, в том числе и Пушкин; «наш словарь» был упомянут им в черновом варианте стихотворения «19 октября»… Не исключено, что и выписки из житий святых могли обратить на себя его внимание. Через десять лет, работая над «Борисом Годуновым», Пушкин сам будет делать выписки из «Книг житий святых» святителя Димитрия Ростовского. А в 1836 году откликнется сочувственной рецензией на выход «Словаря о святых».

Впоследствии пути протоиерея Григория Мансветова и Кюхельбекера, примкнувшего к декабристам, косвенно пересеклись. В изданном по следам восстания на Сенатской «Слове к православным воинам на новый 1826 год» Мансветов не только осудил восставших, назвав их «орудиями диавола» и «чудовищами Конституции», но и призвал «изыскивать и карать» всех, кто декабристам сочувствовал… Позиция Мансветова была оценена: в следующем, 1827 году, он был назначен обер-священником армии и флота — высшая церковная должность, которую мог занимать в то время представитель белого духовенства.

Но все это наступит только через десять лет. Пока же, в середине десятых, выписки из Мансветова легко могли соседствовать с выписками из Руссо и других «чудовищ Конституции».

«Опытом доказал способность к должности законоучителя»

С конца 1813 года отец Николай Музовский преподавал в лицее уже без пропусков, исправно приезжая в Царское Село по субботам. Так продолжалось до января 1816 года, когда он был командирован в Берлин ко двору прусского короля. Ему было предписано подготовить к принятию православия невесту великого князя Николая Павловича, принцессу Фредерику (будущую императрицу Александру Федоровну), а также дать ей первые уроки русского языка.

Император желал, чтобы должность законоучителя в Царскосельском лицее осталась за «пресвитером Музовским, который опытом доказал способность к прохождению возложенной на него должности законоучителя». На время его отсутствия занятия по Закону Божьему вел священник церкви при Таврическом дворце Гавриил Полянский; в сентябре его сменил священник Казанского собора Герасим Павский.

В 1817 году, когда Пушкин уже оканчивал лицей, отец Николай прибыл обратно из Берлина, но к преподаванию в Царском Селе уже не вернулся. Он будет причислен к придворной церкви Аничкова дворца и назначен духовником великого князя Николая Павловича и его супруги Александры Федоровны.

Отец Николай проживет еще долгую жизнь, занимая различные церковные должности при дворе и оставаясь духовником августейшей четы. Все дети отца Николая будут устроены; один из сыновей, Владимир, окончит Академию художеств и будет служить под началом знаменитого архитектора Карла Росси. А один из сыновей (к сожалению, не удалось выяснить, какой) будет женат на дочери выдающегося миссионера, святителя Иннокентия Московского, Ольге Вениаминовой. Сам отец Николай мирно скончается 3 августа 1848 года, глубоким старцем, на девятом десятке.

Да, в истории Царскосельского лицея первых пяти лет его существования отец Николай, возможно, не оставил такого яркого следа, как, например, адъюнкт-профессор нравственных, политических и юридических наук Александр Куницын. Куницын был, как преподаватель, фигурой незаурядной. Но причина была не только в этом. Куницын читал гораздо больше предметов, чем отец Николай, проводил в лицее больше времени и мог общаться с лицеистами не только во время лекций. У него в эти годы не было основной службы в Петербурге, как у отца Николая, не было большой семьи…

И все же уроки отца Николая Музовского вряд ли прошли бесследно. Отец Николай, судя по всему, обладал даром общения, который притягивал к нему и простых немецких крестьян, и русских дипломатов, и вольнолюбивых лицеистов; со всеми он мог найти общий язык. «Музовский был приятным собеседником в обществе и занимательным рассказчиком», — писал о нем церковный историк, иерей Михаил Морошкин. И даже на ярком фоне лицейских преподавателей Музовский не выглядел «темным попом»: свободно владел французским и немецким, да и четверть века, проведенная в Европе, не могла не чувствоваться в его речи и манерах.

Но главное — он, насколько можно судить, любил своих учеников, был ласков к ним. «Незлобие и кротость действительно привлекали к нему общую приязнь и мирили с ним многих, даже не совсем к нему расположенных» — снова сошлюсь на иерея Михаила Морошкина. Не будучи ни ярким проповедником, ни глубоким богословом, ни выдающимся церковным администратором, отец Николай был скромным и добрым пастырем. А это уже совсем не мало.

При создании статьи использовались:

• Корф М. А. Записка о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. 3-е изд., доп. СПб.: Академический проект, 1998. В 2 т. Т. 1. 1998.
• Корф М. Записки. М.: Захаров, 2003.
• Кюхельбекер В. Лицейский словарь / Издание подготовил Е.В. Абдуллаев. СПб.: ООО «Издательство “Росток”», 2021.
• Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, 1799–1826 / Сост. М. А. Цявловский. Изд. 2-е, испр. и доп. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1991.
• Морозан В. В. Духовник Его Величества Николай Васильевич Музовский: родовые корни, семья и служебная деятельность // Вестник ПСТГУ. Серия 2: История. История РПЦ. 2025. №124.
• <Морошкин М., свящ.> Материалы для истории православной церкви в царствование императора Николая I / Изд. под ред. Н. Ф. Дубровина. Кн. 1. СПб.: Типография Товарищества «Общественная польза», 1902.
• Чулков Г. Жизнь Пушкина. М.: Республика, 1999.