«В зрительном зале передо мной Господь». Парсуна актёра Сергея Перегудова

(Смеется.) Вы очень здорово сказали про вот это вот принятие радости. А почему мы не принимаем радость, когда она дается? Ведь действительно, вы совершенно правы, иногда, может быть, просто порадоваться, а человек как-то избегает, что ли. Это удивительно, вроде бы мы стремимся к этому, да?

Это интересный, кстати, вопрос. Может, боится зайтись в этой радости человек? Это какое-то мудрое, мудрый вариант ответа. Человек боится зайтись, упиваться потом и не остановиться. А может… а может, не верит в эту радость. Не знаю. Может, не верит, думает, что… Не знаю, вот какие-то… опять же, человек — это мятущееся существо, конечно.

Да.

Он и радоваться толком не может. Все равно какое-то у него есть на этот счет свое вúдение. Да не надо видения никакого, просто порадуйся. Тебе вот дается, дает Господь — ну порадуйся ты. Там ты постился весь в срок, и тебе за это какая-то радость дана. Опять же я размышляю. Но когда начинается жизнь, я сталкиваюсь с какими-то с такими вещами, которые меня, как сказать, хитрее меня, что ли. Как-то, может, мудрее, даже не хитрее, может, неправильно сказал,  а как-то более умнее меня. И я не подготовлен к ним. Ты-то думаешь, что ты подготовлен уже ко всему, что соломку везде подложил. А Господь так все сделает, что ты не готов будешь к ним и обязан будешь открыть сердце, либо закрыться, за что потом… и так далее, и такой… Какие-то вот такие у меня размышления.

А вы — вот важный для меня вопрос всегда вот в таком диалоге: а вы хорошо себя знаете?

Мне кажется, нет. Мне кажется, я так много говорю, оттого что вообще не знаю себя. Я пытаюсь сформулировать свое поведение, основываясь на каких-то ситуациях жизненных, приобретенных за вот этот срок, который я уже прожил. Но я удивляюсь, что нельзя, как сказать, опираться на тот опыт, ну нельзя. Все равно дальше идут другие какие-то…

А вот имеется в виду, когда вы говорите, что нет, скорее не знаете, это значит, что вы не всегда понимаете, как вы поступите в той или иной ситуации? Или что-то другое значит.

Я, в силу своего возраста, наверное, на поверхности понимаю, что делать в любой ситуации.

Ну и как бы как вы так поступите. Тем более, что многие ситуации уже были у нас вроде бы как?

Да. Тем более они более-менее совпадают как-то. И я примерно предполагаю трафарет ответа на них, и как я должен поступить. Но иногда бывает странное соединение, я не знаю, как действовать. Но тут важно прислушаться, может быть, к какой-то совести своей. И даже вопреки своему какому-то удовольствию, какому-то желанию, надо что-то не так пойти. И нет никакой тут закономерности. Я не могу ее вычертить, ее нет. Надо попытаться не нарушить связь с совестью. Как бы с годами, с суетой, с мельтешней, не нарушить эту связь. Это сложно, потому что все сейчас направлено, чтобы ее нарушить, чтобы тебя немножко в какую-то круговерть… Это не значит, что я должен сидеть спокойно и… внутренне, я про внутреннюю суету. Обязательно должны быть какие-то моменты. Ну, например, в воскресенье на литургии, например. В какой-то момент ты должен…

Как бы себя собрать, да?

Чуть-чуть собрать. Для этого, может быть, Господь призывает нас пойти в храм в воскресенье.

А скажите, пожалуйста, вот сейчас за последние несколько минут вы несколько раз упомянули, чуть-чуть в разных контекстах, возраст. Вы его стали как-то чувствовать иначе? Слава Богу, здесь нет женщин, и это освобождает меня от необходимости всех реверансов, так сказать.

Да нет, я как раз на этот счет… Нет-нет, в цифрах там у меня нет никаких неудобств. Да и вообще считаю, что это не имеет значения.

Нет, а вот внутреннее какое-то ощущение. Вы не случайно же вот… по-разному, но все равно вы отнеслись к возрасту трижды за там…

Да. Просто какие-то произошли изменения в моей жизни. Я женился, у меня трое детей. И поменялась жизнь, перевернулась с ног на голову. И поменялись полностью приоритеты. И в общем, и себе, любимому, слава Богу, стал поменьше внимания уделять. Кстати, положительный момент. И я считаю, что это очень полезно для каждого. Прямо вот очень полезно. Да ну и не надо. А что это даст, куда это приведет? Ну, хорошо, больше ты уделишь себе на час. Все-таки большая семья — это такой хаос некий. Я даже этому рад. Конечно, наступает момент, когда я уже не понимаю, ночь не спим с женой, когда ребенок совсем грудной, и так далее. Понятно, что физически мы и психологически иногда как-то приходим к какому-то тупику, где не нужен воздух какой-то брать. Но это… человек может это всё вынести. Порой человек, честно говоря, прикидывается, как говорят таким простым языком. Ну притворяется. Он гораздо больше может вынести, выдержать, чем может…

Ну, хочется пожаловаться: ох, как я устал.

Да, обязательно надо. Но это такое естественное какое-то желание, чтобы тебя пожалели, не знаю, ну как-то посочувствовали, сопереживали тебе: «Ах да, ну сейчас же как раз… это же колики, зубы пойдут. Ой, сейчас всё понятно». Даже, может быть, маленечко вот этого сопереживания уже достаточно. Такое существо человек, конечно, интересное.

А все-таки про возраст. Вот, скажем, вы на эти цифры себя ощущаете?

Нет, не ощущаю себя на этот возраст. Мне кажется, что я такой же, как и в 30, именно по отношению — по отношению к каким-то делам, к проблемам. Как-то я легко.

Но 30, не 18.

Нет-нет-нет. 18 — это совсем уже такое безответственность. А вот эта ответственность — она, конечно, дала какой-то степенности, но не уняла вот этого моего все-таки … какой-то юности внутренней, какого-то куража такого. Может, это в силу профессии актерской. Оно как бы мне необходимо, для того чтобы быть… Ну, гибкость — все-таки она нужна в профессии нашей. То есть там сегодня ты нужен, завтра ты не нужен — это все-таки такая история очень быстро меняющаяся. И как-то к ней серьезно относиться и грустить на этот счет не вижу повода. Ну, и самое главное — дети. Я вдруг это понял, что это вот самое главное. Неважно, что сегодня у тебя нет работы. Да это не имеет никакого значения. Вот, бегают. Вот она, твоя жизнь, а не там. Сегодня, может, тебя освободили от работы, чтобы ты с ними побыл. Тоже надо как-то вовремя переосмыслить что-то и принять это во благо. Как-то это развернуть так, что… Ведь нет ничего хорошего и плохого. Всё от нас зависит, всё наше восприятие, наша оценка. Наше ощущение события, оно дает только его качество.

А вот если вернуться непосредственно к теме «Вера», есть что-то, что для вас вот в этом мире веры, а может быть, в мире Священного Писания, вероучения, практики какой-то, что для вас является непонятным? Ну, вы не можете это осознать, понять, принять, может быть. Или самым сложным. Вот на эту тему если поразмышлять.

Разные, конечно, мысли меня посещают относительно… Но я как-то с собой научился договариваться. Если что-то мне непонятно. я как-то отпускаю. Я не ухожу в какой-то тупик и мурыжу себя этим, каким-то вопросом относительно…

Ну, то есть не время, да?

Значит, сейчас не время. Значит, я как-то слишком, может, туповат еще для этого. Моя вера не настолько, может быть, глубока, что я могу это осознать. Ведь какие-то вещи, может, это неплохо, я стараюсь не зацикливаться, то есть на том, что я не понимаю. Мне кажется, что Господь говорит: ну, потом поймешь, значит, сейчас не надо. Ведь Он лет 15 назад привел нас — через разных людей, какими-то очень кривыми тропами — к Оптиной. Тоже всё не просто так. По какой причине, как это произошло. Даже пытаюсь с улыбкой анализировать и пытаться всё простроить. Ничего невозможно простроить, но я просто рад тому, что это произошло. И может, это так устроен характер мой — не копать. Кому-то нужно копать, и он должен докопать, мучает батюшку: «Батюшка, нет, объясни, почему вот так-то, а не вот так-то». Ну, значит, так должно быть, значит, я сейчас это не понимаю что-то... относительно поста. Все-таки что такое поститься. Это много разных мыслей. Если ты это говоришь о посте, то ты уже возгордился. Если ты не говоришь… Ну, и так далее. Вот этих много всяких тонкостей, которые я считаю лишними. Как Мамонов говорил. Говорит: «Когда приходит и говорит: я йогурт съел. — Да ты что, йогурт съел, да ты что — в пост! Говорит: ну не для этого же Господь это всё, не для йогурта, для каких-то других вещей. А это лишь тебя тело твое к душе присоединяет и дает силу душе.

НАДЕЖДА

У меня была как-то в гостях здесь Ольга Михайловна Остроумова. И она сказала, что для нее выход на сцену — это всегда либо исповедь, либо проповедь. Вот такое, в общем, сильное и обязывающее высказывание. Вот насколько вам близко такое отношение к профессии.

Близко.

Близко?

Да, я сейчас задумался, и я поймал себя на мысли, что некоторые вещи батюшка просто, когда мы только познакомились в Оптиной пустыни в первый раз, в один из первых разов когда приехали, и батюшка сказал простой вопрос. Он говорит: «А зачем тебе это?» Вроде бы простой. И наверное, ответ — он как-то, видимо, ответ лежит на поверхности, что для славы, чтобы стал известным, не знаю. Но я задумался. И может быть, отчасти этот ответ был. И очень хорошо, что мне этот вопрос был задан. И я начал копать, начал… а зачем? Ну хорошо, ну поаплодировали тебе, ну хорошо, ну что-то признали тебя. А дальше-то куда? Куда это дальше? И я с каждым годом, вот уже 26 лет в театре, понимаю, что это не имеет перспективы. Эта мотивация — она не имеет дальнейшего роста. И слава Богу, я к этому потихонечку как-то доползаю и постоянно себя держу в этих мыслях, что оно бесперспективно. И тогда батюшка меня вывел на этот на ответ, что это для чего-то тебе дано. Чтобы ты через драматурга, через текст Чехова, через текст Шекспира — не ты сам, а через них, ты, как посредник, зрителя заставил о чем-то задуматься. И дай Бог, чтобы там из 100 процентов людей 3 процента выйдут оттуда и что-то поменяется в их жизни. Я не знаю этих людей, я не знаю, как поменяется, и поменяется ли вообще. Но это уже другие… это не наши задачи, и не наших мыслей. Но вот эта миссия такая — громкое слово, вот эта вот задача, донести до людей честно, абсолютно честно донести то, что у тебя на душе, через текст автора. И я сейчас очень заостряю на этом внимание, потому что текст автора зафиксирован и произносится на сценах всех театров, один и тот же текст. Но важен ты. Что через этот текст Чехова, один и тот же, ты транслируешь себя. И вот насколько искренен ты будешь в этот момент, насколько ты будешь попадать в их сердце, в их душу, поскольку хорошая драматургия — она неизбежно ведет тебя к какому-то внутреннему противоречию, внутреннему терзанию. И это нужно зрителю. Он для этого ходит в театр. И если это как-то на него повлияет — всё, значит, я не зря был в этот момент на сцене, не зря был в этот период жизни, занимался этот профессией. А еще, простите, сразу, пока не забыл. У меня такое всегда есть. Вот я иногда в зал, там темное пятно, но я понимаю, что там зал и там сидят люди, я вижу их очертания голов. И я понимаю, что в каждом из них — это и есть Господь. Ну вот, может быть, немножко высокопарно звучит, но я буквально это принимаю. То есть я буквально понимаю, что вот человек в каком-то пиджаке, там далеко… И я понимаю, что вот очертания — это мне легче… легче мне в это поверить, что это и есть Господь. И Он говорит со мной через них. И Он сейчас видит меня, и, по сути, Он…

И вы перед Ним.

Да, и Он понимает, что…

Ну, это очень сильно.

…прячешь ты что-то, либо ты лукавишь. Либо ты сегодня не в настроении, решил левой ногой что-то как-то быстрей-быстрей. То есть Он всё контролирует. Вот этот диалог несколько… вот несколько раз у меня это возникало. Возникало прямо вот такое прямо настоящее. И это давало очень мощный прилив какого-то — ух! — прилив какого-то вдохновения, каких-то эмоций, сил.

Ну, очень сильно. И мне кажется, это очень близко тому, с чего мы начали, что Остроумова сказала: это либо исповедь, либо проповедь, да?

Она сказала очень здорово.

А вот скажите, пожалуйста, такой дилетантский вопрос. У вас в интервью были очень такие точные рассуждения, вы объясняли разницу между кино и театром. Вы говорили, что, понятно, в кино, где есть крупные планы, и прочее, ты можешь сыграть поворотом лица, еще чем-то. Театр — некая гиперболизация такая. Но при этом про театр вы сейчас очень ярко так, очень глубоко сказали, что есть это ощущение, да. А когда вы в кино — там нет этих зрителей. Вот там можно подобное чувство испытать, что вы выходите на эту исповедь или проповедь? Или там камера, мотор там… Вот кто там, режиссер в этой роли? Вот вообще это… я подумал, что и в этом же это тоже отличие фундаментальное, да? Там у вас есть этот зритель. Там вам могут сказать: не торопись, посмотри в зал. А здесь куда вы будете смотреть?

Да, это интересно вы затронули.

Как это…

Ну, я сейчас сразу вспоминаю съемки в Якутске, в поле, минус 37, ночь была. И мы снимали как раз  ой, как раз таки сложный очень кусок, когда Господь, в общем, практически оставляет на краю… на краю света, на краю жизни вот этого священника …

Это вы сейчас говорите про вот…

Про вот этот фильм «На краю света», по Николаю Лескову.

Где вы священника играли.

Да, где я играл священника. И там уже такая вот абсолютно тупиковая ситуация. Абсолютно такой жизненный… прямо безвыходная ситуация. Когда волки рядом, и вот остался один священник, он был брошен. И я как раз думал об этом, как вот. Мы снимаем вот этот кусок. То, что было до этого, мы это уже отсняли, либо еще даже не начинали снимать, я не помню. Но нужен именно вот этот. И тут другая нужна, как сказать, это тут уже актерская такая кухня. Я должен всё это отмотать и понять, на какой сердечной температуре в данный момент пребывает этот человек. Должен это в себе вообразить и каким-то образом прийти к этому. Ну, такая довольно сложная, потому что сложно вырвать из контекста, то есть сразу снимаем только этот кусок. Такое отчаяние какое-то должно быть. И тут же он и продолжает полагаться на Бога, и в то же время он уже ничего не понимает. И уже отморожены пальцы. То есть там всё, и волки вот уже подходят, там одно дерево стоит посреди поля. Ну, в общем, такое. И какие-то дубли удались, какие-то нет. Я сразу же говорил об этом режиссеру, говорю: прошу, пожалуйста, только вот этот не надо, я ничего не почувствовал, мне тут уже зуб на зуб не попадал. Ну, то есть какие-то там были вещи…

А вот в одном интервью вы сказали, говоря о театре, правда, вы сказали: «Вот то, чем я занимаюсь, — это я и есть». Ну, просто такое некое отождествление. Вот вы, когда говорили, что это я и есть, вы просто имели в виду, что это вот вы, как вы в других интервью говорите, как говорится, по системе, в предполагаемых обстоятельствах, все равно играем себя. Вот вы это имели в виду тогда или все-таки, что вот вы себя воспринимаете в первую очередь через театр, вот вы там реализуетесь? Как это всё собрать вместе?

В любом случае… да, эта остается фраза со мной, я и есть именно то, что я делаю в творчестве. Все равно никуда я от себя не уйду. Ты можешь быть насколько угодно дальше от себя, но ты все равно будешь говорить… И если речь идет про искренность, то ты все равно будешь говорить о том, что тебя тревожит. Да, в той или иной мере, в той или иной краске, священник говорит так, тихо, медленно и так, но — про себя. Другой персонаж, он говорит более эмоционально, рвано, но все равно про себя. То есть разнятся только оттенки, палитра, кисти, краски. А в каждом человеке, в каждом актере есть эта палитра. Разница лишь в том, у кого она более… диапазон шире, только в этом. А то, что меня тревожит, — это самое главное. Только это я могу нести. А просто текст — он никому не интересен. Как сказать, он написан, его может каждый прочитать — безэмоционально, без подключения сердца. Обязательно важно мое отношение, мое личное отношение. Мое личное отношение к этому замерзшему дереву, к этим волкам. Мое личное. То отчаяние, которое меня посещало тогда. То, что я брошен и так далее. Весь вот этот спектр чувств — вот он важен. Вот именно он. И умение его протранслировать, и чтобы зритель прочувствовал — вот это самое главное.

А вот про диапазон если. Тоже, ко мне когда ваши коллеги приходят, я обычно эту тему тоже поднимаю. Потому что она мне, может быть, повторяю, по-дилетантски интересна — диапазон, амплуа. Мне всегда казалось, у меня был такой стереотип, что чем более разных персонажей актер может сыграть, тем у него, значит, он больше актер. И когда мы, Царствие Небесное, с Пускепалисом беседовали, я говорю: «Ну неужели вам не интересно, тут вы, условно говоря, дерево играете, тут — камень?» Он говорит: «Ну если ты камень, зачем тебе играть дерево?» Я просто у него спросил, говорю, что у вас вот есть такое амплуа, вот вам не скучно там? Он говорит: а зачем, ну вот у меня хорошо получается камень, зачем… (Смеется.) То есть совершенно как бы неожиданный был такой момент. И мне чуть-чуть показалось, что, когда вы говорите, что мы все равно вот себя, что вы и это тоже имеете в виду.

Да.

Или нет.

Да, да. Это хороший ответ. Действительно, не то чтобы зачем, а ты очень внятно можешь протранслировать через себя вот такую краску. И этим кинорежиссеры чаще всего пользуются. Да, они…, ну, как сказать, не будут рисковать брать тебя таким совсем уж не твое, не твоя роль какая-нибудь. Они не то чтобы не будут рисковать, а зачем? Если можно взять артиста, который… Мы сейчас не говорим про какое-то переодевание, парик, и нос, и усы. Про такое гротесковое и что-то жанровое. Жанровая комедия какая-то. Мы сейчас не об этом. Суть — все равно она будет транслироваться тобой вот такая. Потому что ты соткан из этих чувству.

Ну, просто при всем диапазоне ты все равно вот такой.

Да, я все равно остаюсь собой. И чуть-чуть, может быть, дальше где-то уйду от себя, чуть-чуть ближе. Но транслировать буду мысль одну.

Еще, вы знаете, у меня такой, что называется, личный вопрос. Я просто, как собачник, не могу у вас, у кошатника, не спросить, как у человека, который играл в «Загадке на двоих. Февральской сирени» кинолога. И вы немножко говорили, по крайней мере из того, что мне попалось в интервью, вы говорили, как это было вот, когда собака — партнер… Ну, просто это фантастически интересно. Потому что, если я хоть как-то могу себе представить игру, как люди играют, а вот как это… совершенно… Это действительно какой-то такой особый опыт? Как вообще собаку можно заставить играть?

Ну, она, во-первых, ничего не играет…

Ну, да, она же не понимает. (Смеется.)

Ее переиграть нет возможности и шансов. Да и не надо. Ей просто ставят задачу такую, буквально там подойти, посмотреть. Где-то надо порычать. Бедный лабрадор, он не мог рычать…

Да, вы говорили, что ему надо кого-то укусить…

Да, и он, бедный, там по сюжету он должен укусить. Но это было… это что-то было мучительное. Потому что он не может, он не хочет никого кусать, он для этого не создан. И видимо, сценаристы не предполагали, что он должен… то есть, а лабрадор по сюжету должен укусить. Ну как это? Значит, они не знают, кто такой лабрадор? (Смеется.)Потому что… И вот мы мучились, чтобы он просто хотя бы подошел к этой ноге. Привязывали какую-то косточку, чтобы он просто нюхал хотя бы ее, а человек сам бы дергал ногой. Ну, такие уже, как бы такие веселья, там, я помню, был на съемках. Потому что это…

Но это не трудно, играть вот…

С собакой?

Да.

Да нет, она… она органична. Она органична. Что бы она ни делала в кадре, она прекрасна.

Ну, то есть… но получается, что она может, если она не совсем делает то, что от нее требуется…

Значит, делаем другой дубль, и просто…

Не в смысле, что вы меняете там что-то, но просто вы добиваетесь, чтобы было…

Поменяем что-то — надо понять, что нужно. Нужно, например, чтобы она как бы почувствовала, не знаю, негодяя в той стороне. Надо просто поставить туда ее хозяина с вкусняшками и так далее. Ну, такие простые вещи. Она это сделает. Вот и всё. Такие абсолютно механические вещи. Но где-то иногда просто ее снимают, как сказать, ее просто жизнь. Как она обращает внимание на что-то там. Хозяин вдруг щелкнул где-то, она — оп! И нужна эта реакция в фильме. Ну, то есть вот такие вещи, абсолютно технические.

ТЕРПЕНИЕ

Рок-опера «Карамазовы». Роль старца Зосимы. Вы объясняли в одном из интервью и даже в нескольких, по-моему, которые я читал, что понятно, что это особый жанр, и вы тоже думали: а как вот можно это вместить, так сказать, вот в такое высказывание, особое совершенно. Но я хотел у вас спросить о вашем личном ощущении. Почему в теме «Терпение»? Ну, потому что насколько терпимо вот такое переложение романа. Но как вам кажется — вот вам всем вместе, всем, кто над этим работал, — вам удалось там сохранить Достоевского? Если да, то в чем? Вот в чем там Достоевский? Это же совершенно, вы совершенно справедливо говорите, это вообще другое высказывание, другой жанр.

Да, это интересные размышления у вас относительно, можно ли в таком жанре, да еще за полтора часа, вместить ну просто глыбу эту, «Братья Карамазовы»…

Да, с таким…

Да-да-да. Я считаю, что Саша Рагулин, сын великого хоккеиста — вот тоже удивительно, как Господь так распределяет. Великий хоккеист — его отец. А Саше, сыну, он актер, дал, подарил такую возможность создать, созидать музыку и в музыке созидать классику. Я думаю, что это точно не головой приходит, это как-то… Хотя я спрашивал его. Он долго сочинял, долго вынашивал это произведение.

Но вы говорили, что он очень хорошо знает и любит Достоевского, и книгу все время…

Очень. Он всегда, когда приезжает на гастроли в Петербург, он обязательно едет в Александро-Невскую лавру, на могилу Федора Михайловича, и после спектакля привозит туда цветы. И обязательно спектакль, по-моему, чуть ли не на день рождения Федора Михайловича он ставит в Петербурге. Он с пиететом, с уважением относится к Федору Михайловичу, к его творчеству и к этой недосягаемости. Потому что понять Федора Михайловича до конца нельзя. Он настолько противоречивый, настолько резкий, настолько глубокий. Что его произведения транслируют и как это можно вместить в рок-оперу, я тоже не понимал. Но мне кажется, ему удалось самое главное — поймать дух Достоевского, его те метания людей, героев, которые присущи этим персонажам — братьям Карамазовым, Катерине Ивановне, Грушеньке, те страсти, которые одолевают их. Вот, Саше удалось передать это через музыку, через небольшие куски драматические, там есть тоже, очень четко выстроены. Саша добивался просто какой-то графической точности, когда он ставил. Я еще помню: «Саш, ну какая разница, если я вот здесь вот так?» — «Нет, вот здесь четко вот так сядь. Вот здесь никакой…» Всё очень аскетично, сухо. И в этом аскетизме и будет строгость и дух Достоевского. Вот как ему Господь это навеял, я не знаю. Я думаю, что он и сам не знает. Но музыка там прекрасная. Прекрасная, вот и… ну, как сказать, я не поющий человек, я драматический артист, ну чуть-чуть пою. А там участвуют поющие артисты: и Катя Гусева, и Настя Стоцкая, и Саша Казьмин. Ну, много, я боюсь кого-то упустить. Все люди, которые поющие, они захватились этой музыкой и, в общем-то, согласились у Саши играть. Потому что это… ну, это что-то… какое-то не головой написанное.

Очень интересно.

Я поэтому за Сашу очень рад. За многодетного отца — у него четверо детей тоже. И он… он, конечно, благодарен, он благодарит всегда Федора Михайловича. И всегда мы перед спектаклем молимся, чтобы всё прошло удачно. А старец Зосима — это, видимо, та небольшая ролька, которую я, в общем, могу, как сказать, имею право, могу спеть с моими данными, вот так.

А вообще, вот к теме прочтения классики, у вас есть какой-то свой критерий, ну, допустимости? Понятно, что, наверное, в самом переосмыслении классики, даже, наверное, и вопрос так ставить: возможно ли… Конечно, возможно, и так возможно, и такое более привычное прочтение, и, естественно, и новое прочтение, потому что любая постановка всегда — прочтение. Вы так замечательно уже сегодня говорили про то, что есть текст, и есть вот тот, кто этот текст доносит, и это уже очень будет отличаться, наверное, если взять другого актера и так далее. Но все-таки вот есть для вас, условно говоря, критерий, который будет условием вхождения в проект по классике, когда вы скажете: вы знаете, а вот это уже тут вы Пушкина вместе с Дантесом поставили. Может быть, он рационально не описан, нельзя его описать, не знаю, но…

Да, вы, скорее, правы. Я тоже иногда просто ощущением каким-то двигаем. Ощущением после прочтения. Ну когда мы снимали «Преступление и наказание» Федора Михайловича Достоевского, давно это было, лет 15 назад, там, конечно же, режиссер, Дмитрий Иосифович Светозаров, у него была вот такой толщины книга — пояснения к произведению «Преступление и наказание». Пояснения. То есть там…

Подробный комментарий на всё.

Подробный комментарий к каждой фразе: что имел в виду Федор Михайлович, почему так Раскольников говорит, а что он имел в виду, и так далее и так далее. И вот эта вот кропотливая, подробная работа, она… Я знал, что Дмитрий Иосифович Светозаров — он именно так будет это делать. Именно так подробно, дотошно, очень въедливо вгрызаться в материал. И это был для меня залог не успеха, а залог правильного, может быть, прочтения. Тут как бы не про успех речь, а про донесение до зрителя мыслей, которые заложил Федор Михайлович.

А вот когда такой фильм, допустим, лучше вам сосредоточиться на сценарии и на работе с режиссером или обязательно надо параллельно читать источник, ну, там роман?

И то, и то.

И то, и то.

Обязательно.

То есть вы читаете все равно книгу…

Обязательно. Конечно. Да, читаю. Но и когда уже работаем на площадке, опираясь на источник, мы создаем… долго репетируем, в общем, это всё… Ой, был тяжелый период, очень тяжелый. Федор Михайлович не учится, вообще не учится. В смысле — не учится текст.

Да, понятно. Уже отучился. (Смеются.)

Уже отучился. Не учится текст. Федор Михайлович всегда вот такой острый, такой очень ежистый. Он не дается. Попробуй преодолеть это. Попробуй это присвоить. Вот он такой.

А вот если от темы роли, так сказать, священников и старцев к теме роли святых. Вот насколько для вас допустима попытка художественного изображения уже собственно святости? Потому что я несколько раз участвовал в дискуссиях, в том числе и об экранизации каких-то житий. Но правда, дискуссия последняя была по поводу новомучеников, все-таки людей, о которых есть уже очень много документов и, по крайней мере, фотоматериала. Но все-таки в такой внутрицерковной дискуссии есть две полярные позиции. Есть какие-то более мягкие, но есть позиция такая, что святых играть нельзя, изображать нельзя. Не говоря уже о евангельской истории. Вот табу, запрещено, а как вы будете играть, а что вы будете играть, если у вас опыта святости нет. Есть другая точка зрения, которая говорит: ну а как не играть? Вот вы к чему больше тяготеете? Насколько для вас вообще допустимо это? Что, не знаю, должен человек быть верующим, может ли неверующий сыграть святость, нужно ли это делать…

Вы знаете, я, наверное, как-то в этом гибкий, мне кажется, более гибок. Почему? Потому что у меня есть внутри ощущение, что, благодаря этим попыткам, можно привести много людей к Богу. Например, «Страсти Христовы» сняты. Сейчас я не оцениваю саму картину. Но то, что это дает какое-то… это на меня оказывает сильное впечатление. А на людей, которые, например, не были… которые не воцерковлены, например, были, и они задумаются об этом, захотят прочитать Святое Писание, захотят… В общем, захотят прийти в храм. Ну, это же прекрасный способ донести до них. Не как-то их притягивать за уши, что ли, заарканить их, а вот именно таким образом, через искусство. Не претендуя на правдоподобность. Там другая немножко задача у кино и у театра. Не в этом весь смысл, так ли вы преподнесли страдания Христа или Его учеников. Такие ли они были. Не в этом задача. А в эмоциях, которые, когда человек посмотрит и придет к Богу.

Вот смотрите, не могу вас не спросить. Мне очень близко то, что вы говорите. Но я помню, как мы задали вопрос, когда вышли «Страсти Христовы», Кшиштофу Занусси. И у него… ну, там был какой-то развернутый ответ, но там была такая фраза: «Я не могу сидеть в кресле и три часа смотреть, как распинают Христа». Как вам вот такая реакция? Это вот такая личная реакция христианина. Я думаю, что это даже не режиссерская была реакция, а вот такая личная. Понятно, что вы говорили скорее о воздействии на людей неверующих, или сомневающихся, или интересующихся. Вот позиция укорененного в своей вере христианина.

Я его понимаю.

То есть в личном плане вам это…

Я понимаю его ответ. Я понимаю его ответ. Но, если подумать не о себе, а все-таки о людях, которые через это придут.

Которые не могут так, как он, воспринимать, просто потому что у них нет этого в опыте вообще.

Да. Потому что он все-таки человек, приближенный к кино, он подготовленный человек. Он понимает всю структуру кинематографа, воздействия кино на человека, он всё это понимает. А люди, зрители, зритель, который обыватель, может быть, через это к его сердце будет пробита дорога. Может быть, он только через это осознает всю глубину и важность происходившего, как это ни странно, через такую буквальность.

Понятно.

Может быть, только так.

Ну, в общем, так и было.

Есть очень закрытые люди, есть очень много разных людей. И путь к их сердцу очень разный. И абсолютно не всегда он такой милый и доступный. Может быть, это для них такая тропа. Вот я вот так, скорей, в эту сторону.

Скажите, пожалуйста, а вот, тоже в одном интервью вы размышляли по поводу, как вы это назвали, «зачем показывать страшные подробности», и вы говорили о фильме «Груз 200» и «Необратимость». Я «Необратимость» не смотрел, а вот «Груз 200» — просто вы в меня попали совершенно, потому что я тоже, знаете как, я, правда, это всегда как формулировал: ну я просто не могу смотреть фильм «Груз 200». Я его не могу смотреть. И знаете, мы как-то беседовали с одним кинокритиком, Львом Маратовичем Караханом, и он сказал такую фразу замечательную. Он говорит, что для искусства нет запретных тем, потому что подлинное искусство всегда — чувство меры. Я говорю, что, смотрите, красиво очень, и хочется, так сказать, записать и цитировать, что я, собственно, и делаю. Но, говорю, смотрите, вот, видимо, у меня и у Алексея Балабанова…

Расходится чувство меры.

…разное чувство меры, да. Я ни в коей мере не брошу в него камень, он выдающийся режиссер. Но я не могу это смотреть. И вот мне очень близко то, что вы говорите. Когда вы говорите: а зачем вот это показывать, это что-то добавляет, да? Но почему недостаточно намека? А у вас есть какой-то свой ответ — ну за ту сторону, что называется, вот почему им недостаточно? Почему они стремятся это показать? Вот для чего? Потому что для меня «Груз 200», вот эти сцены, которые я не могу смотреть, это мне на экране показывают, как растаптывают человеческое достоинство. Вот этот образ Божий в человеке — его уничтожают, стирают. И понятно, что в жизни бывает и хуже, и страшнее, наверное, хотя воздействие… я не могу, я выключаю, встаю, выхожу, я не могу это смотреть.

Я с вами абсолютно соглашусь. Потому что… а почему, если я не могу, вот мое… я так устроен, мое восприятие настолько чуткое, что я имею право не мочь. Я могу, я имею на это право. И с вами согласен. Ведь наверняка что-то происходит страшное в какой-нибудь Венесуэле, где самая бандитская страна, не знаю. Я просто этого не вижу. Понимаете, да?

Да-да-да, конечно.

Я этого не вижу. Но это же не отменяет, это не значит, что этого нет. То же самое в кино. Мне кажется, для достижения какого-то эффекта можно чем-то поступиться, не идти в документалистику в такую подробную. Я не вижу за этим какого-то дополнительного, что ли, какого-то моего большего участия, что ли, в этом. Или какого-то более сильного ощущения.

Художественной оправданности какой-то вот…

Да. Это уже немного не является предметом искусства для меня. То же самое на сцене. Есть… вот самое главное, я считаю, правильно вы сейчас сказали, — чувство меры. Есть два, и в кино, и на сцене, для артиста, и для режиссера — чувство меры и чувство вкуса. Вот такие вроде слабенькие такие две красочки, но они, мне кажется, жизненно важные в искусстве.

Но проблема-то, вы же сами сказали, в том, что, когда они не совпадают.

Да.

Это знаете, как, любимое высказывание, Зиновия Гердта спросили: «Как вам премьера?» Он говорит: «Мне понравилось, а у кого вкус похуже — вообще в восторге». Понимаете, вот…(Смеются.)

Это вечный на самом деле вопрос — про спектакли. Люди будут всегда хохотать, валяться на полу даже, если им будут показывать что-то непристойно. Всегда будет такой, найдется и такой зритель. То есть на него… отсюда вывод: не надо опираться на это и говорить «а как же, людям-то нравится». Это тоже… всё очень субъективно в нашем деле, в нашем вот таком кинотеатральном деле. Это очень субъективные вещи. Я сам на это не опираюсь. И не думаю, что надо на это опираться.

Позвольте еще один вопрос, скорее про актерскую кухню, но просто очень интересно. Вы сказали как-то, что актерская профессия базируется на каркасе из болевых точек и что, когда в жизни всё благополучно, артисту не о чем говорить со своими зрителями. Вот при всей красоте формулировки я хочу спросить, насколько это необходимо. То есть, грубо говоря, нужно обязательно, чтобы где-то что-то сильно болело, чтобы вы хорошо сыграли? Ну, как, вот вы на радостях, я не знаю, ребенок родился, еще что-то… Вот я помню, когда Матвей родился, вы в интервью рассказывали, как жизнь наполнилась смыслом. Неужели надо было и в этом состоянии найти болевую точку, чтобы выйти играть? А вот эта радость рождения первенца, она разве не давала вам силы выходить на сцену и творить?

Это интересный вопрос, да, интересный. Интересны размышления на этот счет. Раньше, когда я был студентом, конечно, я думал, что вот надо сейчас копать в себе и вытащить, в смысле это всё вот холить и лелеять вот это всё в себе. И быть таким ходить на улице, чтобы, не дай Бог, не потерять, к сцене подходя, и так далее. Это всё неправильно. Надо просто научиться… за пять лет обучения в театральном институте актеры должны научиться с собой взаимодействовать, со своим сердцем. Поверьте мне, у каждого человека, у каждого абсолютно, есть вещи, которые его до глубины души разочаровывают, расстраивают. Обязательно кто-то его и бросали, и с ним поступали несправедливо. У всех людей это есть, в тот или иной момент жизни это происходило. Просто актер отличается тем, что он может это в себе без зазрения совести и без стеснения вынести на всеобщий суд. Как ни крути, зритель это судит. Он смотрит и, как сказать… и не бояться, что за это тебе плюнут в душу. Потому что это довольно откровенный шаг, когда ты на сцене открываешь сердце. Ты открываешь не текст Шекспира, ты открываешь свое сердце. Абсолютно… я сейчас говорю про такую настоящую… про то, что говорил Станиславский: вот про настоящее открытие, раскрытие. Ты не имеешь права бояться и стесняться. Пусть они тебя засмеют, ты, значит, этого заслужил. Заслужил, что тебя… Но они просто не смогут это… если ты искренен, они не смогут. Они… как сказать, так человек устроен, он устроен сочувствовать. Если ты настолько искренен, то он нехотя будет присоединяться к тебе. Ну, сочувствие — оно как-то родилось с нами. Даже у каких-то сухарей, у каких-то таких уж совсем циников, оно есть у них, просто оно заколочено в угол, ими же самим: тихо, не высовывайся, сиди, я циничный, я ко всему готов, я готов во всеоружии. А к кому ты готов, зачем эта готовность, зачем эти щиты, кому они нужны? Ну, значит, он так много получал в жизни, что он закрылся окончательно. Вот я про это говорю. И вот человек, открываясь, должен не бояться этого — ну, актер. Вот про эти болевые точки я и говорил. Они есть. Актер отличается от обычного человека — то, что он может это на таком не то что механическом… не хочу, плохое слово — «механическом» — уровне их изымать, нет. И иногда не получается. Иногда ты с собой борешься. Вот к вопросу о том, что не всегда удается. Не всегда. Это не так, что «оп!» — и по щелчку ты заплакал. Нет. Иногда вот как раз какие-то моменты там, родился ребенок… На удивление, на следующий день я играл такой тяжелый спектакль. И он был один из лучших. Такой он тоже был какой-то очень больной. Это не отменило моей радости по поводу рождения. Человек — это такое сплетение чувств, эмоций нестандартных, несоединяемых. Это так классно, это так круто. Нельзя это познать, и я постоянно пребываю в таком… Как, какие предпосылки были к тому? Никаких. Зато когда ты готовишься усиленно, и говорят: сегодня надо хорошо сыграть… ничего не получается. Вот и всё. Когда вроде бы ты… у тебя в жизни всё плохо и сейчас это надо сыграть — не-а, не работает.

ПРОЩЕНИЕ

Насколько сложная для вас тема прощения? И в плане прощать, и в плане просить прощения. И что сложнее.

Интересно. За свои 44… пятый раз уже упоминаю возраст, (Смеются.) я так не задумывался о простом вопросе. А казалось бы, очень простой вопрос.

Очень простой, да.

А я почему-то о нем не задумывался. Именно вот так вот, не анализировал. Мне кажется, в какой-то момент тяжелее прощать. А в какой-то момент мне тяжелей, наверное, просить прощения тяжелей.

А у вас были ситуации, когда…

Гордыня застилает глаза — и тяжелее просить. Начинает там внутри: что, а почему я должен просить, я же прав. А какая разница, прав ты или неправ. И что это дало, твоя правота? Она что, тебя укрепила, возвысила над тем, кого… и так далее. Вот эти вот меня постоянно, мысли вот эти одолевают. Ну что это дает, ну что. Ну хорошо, ты прав — и что? Ну, получи иди премию какую-нибудь, не знаю, что ты … Что, буквально, вот буквально, что это тебе дало.

Ну, получается, что, несмотря на сложность, вы можете попросить прощения даже в ситуации, когда вы не понимаете, за что просить. Не чувствуете вины своей. Ну, допустим, ради разрешения напряжения, ради установления мира с человеком, попросите прощения, не чувствуя вины своей?

Да, попрошу, но после каких-то долгих вот таких разговоров с собой.

Но видите, попросить же тоже можно, можно сказать…

Не-не, я про искреннее такое…

Я имею в виду, можно искренне сказать: слушай, я не понимаю, в чем я виноват, но…

Ну, это не прощение.

Нет?

Ты уже повесил… я этим самым сразу же вешаю на него обвинение.

Что ты негодяй и мерзавец…

Я не понимаю, за что я виноват. То есть, значит, я не искренне прошу прощения. Сама фраза уже меня… уже преподносит: я не знаю, в чем я виноват.

Но вы же правда не знаете, в чем вы виноваты. Вот вы правда не чувствуете своей вины. Как тогда быть?

Это очень интересно.

Да, вот, мы в каком-то…

Я не знаю, как это объяснить.

То есть ты где-то должен тогда… либо ты должен ты признать свою вину, которую ты не чувствуешь…

Надо признать то, что это неважно. Надо это понять…

Вот то, о чем вы сказали, да, что…

Да. Надо очень глубо…

Подняться над…

Надо очень основательно понять неважность этого.

Подняться над своей правдой вот этой сиюминутной.

Да. Неважно. Надо вот это, то, что это не имеет никакого значения в масштабах философских, в масштабах нашей мизерной жизни, нашего присутствия здесь. Это вообще не имеет значения. Вот в масштабах нашего пребывания здесь мимолетного, вообще просто… на секунду. И вот последнее время я часто к этому возвращаюсь, к этому вообще осознанию. Что-то когда происходит такое, думаешь: Господи, а вообще зачем это, почему это… Ты думаешь: а что это даст? Ну хорошо, ну произойдет это. В смысле я что-то на это отреагирую как-то не так или не отреагирую. Моя реакция, мой выплеск, мое «фи» — оно ничего не даст. Оно такое мелкое, что в масштабах … в исторических масштабах, в масштабах просто каких-то вселенских, это не имеет никакого значения. Ну и что? Мне понравилось, Сергей Бодров-младший в каком-то из интервью, мне очень понравилось это простая довольно метафора, он говорит: «Вот я выхожу на Невском, из троллейбуса выхожу, прямо в центре Невского, на остановку. Вот так вот люди мельтешат, мельтешат, бегут. Кто-то садится в этот троллейбус, кто-то выходит. Все мимо меня, вот так вот, вот так вот. Вот берешь вот — оп! — изымаешь меня из этой картинки. Вообще ничего не поменяется». И осознание этого очень быстро тебя на землю возвращает. Ну давайте будем честны, ну ничего же не поменяется. Ну ничего абсолютно. Сейчас мне начнут говорить: ну а как же, а удовольствие, которое ты должен получить на этой земле, а то, что там вот что-то… Я уж молчу про эти все блага, которые ты почему-то за ними гонишься, какие-то цифры, суммы, какие-то ордена эти самые… То есть уж это понятно. А вообще, в принципе, ничего не изменится. Получить удовольствие… Ну хорошо, ну получил ты удовольствие. А что дальше? Мне кажется, самое ценное — доставить удовольствие вот… Опять же, я сейчас не говорю, что я такой весь правильный. Я почему-то знаю эту мысль, но не всегда сам ее могу обрести.

Но смотрите, как интересно вот получается. То, что вы сейчас говорите, это ведь… ну, с этим невозможно спорить. А с другой стороны, помните сюжет великого американской фильма It’s a Wonderful Life — «Это прекрасная жизнь»? В которой, когда человек собирается покончить жизнь самоубийством, Бог посылает к нему ангела. И когда он говорит «да лучше б я не родился», он показывает ему жизнь, что бы изменилось, если бы его не было. И кто-то там спился, кто-то это… То есть он ему показывает жизнь без него.

Да-да.

И это его останавливает от совершения самоубийства. Причем это как бы две истины вроде противоположные, но обе верны. Потому что вот то, что вы говорите, я говорю, с этим, правда, невозможно спорить, в масштабах… ну правда, вот нет тебя и нет, ну и что — да ничего. А с другой стороны, даже вот это ничтожество какое-то — Господь дает нам возможность… То есть это как бы две стороны одной медали, получается.

Вот. Вот, может быть, это самая какая-то фундаментальная вещь, что ты кому-то как-то помог. Может быть, очень простое слово «помог». Как-то направил, что ли, человека. Даже, может быть, косвенно. Даже, может быть, вообще случайно и невзначай. И может быть, это и есть круто, может быть, это и есть вообще смысл. Потому что мы не можем… мы-то думаем, что важно достичь чего-то. Почему это важно? Может быть, это важно, просто на это не навешано ярлыков, что вот это важно. А мне кажется, вообще человечество должно двигаться в том направлении, чтобы закладывать зерна того, что важно для других что-то сделать. Я не знаю, как это на массовом уровне донести. Потому что это нелогично. Я должен для себя же что-то делать и для своих близких.

Рука вот так сгибается, к себе.

Да вот, всё. К себе. А зачем я должен, какой смысл? На эти вопросы буквально никак нет ответов. Ну нет смысла, не знаю. Почему я должен обрадовать идущего рядом человека? Не знаю. Потому что так… ну потому что так завещал Господь, наверное.

Потому что мы люди, да. Вам тяжело исповедоваться?

Да. Порой мне кажется, почему-то мне кажется, что-то не могу говорить в исповеди.

А вы ощущаете себя в этот момент, когда священник особенно говорит, что вот ты перед Богом сейчас стоишь, я только свидетель, вот удается это переживать, что ты… Вот мы с вами говорили прекрасно о вашем ощущении на сцене, когда ты вот, перед Богом. А здесь мы тоже все приходит к Богу. Но, наверное, это очень сложно, всякий раз это переживание… не накручивать себя, а понимать, что ты сейчас Богу говоришь. Потому что мы даже часто ведь и обращаемся к батюшке: вот, батюшка, я то, батюшка, я сё, как бы тем самым немножко затирая саму ситуацию. Потому что он уже сказал тебе: я только свидетель, я только свидетель, я просто здесь вот стою рядом с тобой.

Да, исповедь — это отдельный вообще, конечно, отдельный такой опыт и отдельные мысли на этот счет. Потому что Господь и на исповеди с тобой тоже ведет разговор через разных священников. И я много раз уже убеждался, что в какой-то момент жизни мне достается… даже если ты прихожанин одной церкви, ну, случайно ты оказался где-то, в другом храме. И в тот момент тебе был нужен другой храм, с другим священником, которого ты не знаешь. И он по какой-то причине тебя… наругал. То есть и это тоже надо учитывать. Или в какой-то момент, наоборот, незаслуженно тебе сказал: «Всё хорошо». Вот тут тоже очень такие любопытные вещи, любопытный диалог с Богом — через батюшек. Мне однажды… да, меня отругали. Первый раз меня не допустили к исповеди.

Да, вы рассказывали.

Да, и вот, я был… ну, конечно, я был расстроен. Но потом я уже понял, что и слава Богу. Я начал думать об этом, то есть это толкнуло меня в размышления, может быть, я начал глубже и как-то осознаннее, что ли, к этому подходить. А если бы меня сразу допустили, я бы, может быть… Вот, понимаете, как бы тоже, через какие-то тернии и шероховатости осознаёшь важность.

ЛЮБОВЬ

Вы когда-то сказали, когда вот первый сын родился, первый ребенок, что в тот момент (я так понимаю, что это было интервью — буквально он совсем маленький был еще), что вот он, смысл бытия. Или у вас спросили, в чем смысл бытия, и вы говорите: а вот он, Матвей. Но вот он у вас как бы, этот смысл, всякий раз умножается, и как вы это воспринимаете? Потому что ведь, смотрите, тут возникает тогда такой логический вопрос: а до рождения ребенка этого смысла не было или он был в чем-то другом? А вот ребенок — и ничего мы с этим не сделаем — он вырастет. И у него, может, появится, не знаю, не знаю, может быть, Сергей Матвеевич , который для него будет концентрировать в себе смысл. Ну и так далее. Вот как вы сейчас это ощущаете? Да, но вот именно… я прошу вас отнестись в том числе и к тем своим словам, вот как он сейчас — утроился, этот смысл, разделился на три части, по-другому вообще переживается?

Мне кажется, что до появления детей настолько много было бессмысленности, что они настолько ее… этот смысл четко вырисовывался у меня, и он до сих пор пребывает со мной, слава Богу. И дети его укрепляют. Укрепляют. И так много лишней воды уходит в сторону, лишних каких-то бессмысленных размышлений, которые ничего не дают, которые все равно направлены на какое-то эго, все равно на себя, любимого, направлены вот эти… Он всё уходит в сторону. И это так здорово, мне так нравится. Я даже так как-то с такой улыбкой ироничной всегда думаю: о, ну вот и всё, и не надо себе ни о чем там лишнего думать. Вот и не надо. Вот они, есть. Может быть, я какие-то банальные вещи говорю, но они очень тонизируют, они очень в стройность приводят все твои мысли — дети. Несмотря на… опять же, смешно, забавно, внешне это выглядит: усталость, измученность, там что-то ты не успеваешь, вечно на нервах… А вот в глобальном смысле, где-то очень внутри, это очень собранная, какая-то правильная, очень правильное движение в их сторону. Оно меня сбрасы… всякую вот эту вот лишнюю шелуху отбрасывает в сторону. Дети. Это вот касаемо детей. Вот как раз они меня и привели к этим всем мыслям: зачем это всё, а куда это? Ну хорошо, ну не пойду я на какую-то там… светский раут, свойственный всем актерам. Да и не нужен, и прекрасно. Не утвердили на какие-то съемки — слава Богу, побуду здесь. Значит, я должен увидеть его первые шаги. Вот как пример. Оп! — и это, действительно, происходило, как сказать, и была какая-то награда за это, тут же при… Как только ты принимаешь что-то, не делаешь вид, что принимаешь, а со всеми вытекающими, с расстройствами, с… ну в итоге принимаешь — и тут же тебе какое-то есть… Не в смысле надо ждать в жизни всегда какой-то: ну, дайте мне какой-то милости от Бога. Не надо ее ждать. Но как только ты принимаешь, тебе сразу же какое-то дается, небольшое какое-то… какая-то просфорочка.

У вас как-то спросили по поводу того, чем вас покорила будущая супруга. И вы сказали, что мы друг друга почувствовали, угадали, прониклись. Тот случай, когда встретились две половинки, это главное. Я вот здесь немножко хочу так повредничать, что называется, знаете в каком смысле? Не кажется вам, что вот это наше представление о половинках — оно немножко, а может быть, и не немножко, такое довольно опасное? Потому что современный человек, который, вот у него расчесано некое романтическое чувство в его представлении, и вот этот поиск половинок, Когда человек вдруг в какой-то момент, когда проходит какая-то первая эмоция, говорит: «Я ошибся, это ведь не моя половинка. А надо-то найти свою. Поэтому, ну, что поделать, ты давай, мать, иди направо, я налево, ты свою ищи половинку, я свою» и так далее. Я не знаю замысла Божьего, и у меня вообще большой вопрос, есть ли вот это вот понимание, что вот одному человеку только другой человек предназначен, и больше никто. Но я абсолютно убежден, что это может быть причиной для нелюбви. Когда ты всегда можешь сказать: да ты просто… мы просто ошиблись. Потому что любая нормальная семейная жизнь проходит через разные… Причем не вот эти там три года, семь лет. Не знаю, по-моему, это всё… ну, не знаю.

Индивидуально.

Да. А вот то, что это постоянный какой-то труд, и постоянно это… где вот эта тема половинок — она скорее, ну если не скорее, то может принести некие вот риски, так аккуратно скажу. Как вы думаете, возможно ли это?

Я абсолютно согласен. И вообще я вот это всё, романтичные эти… романтичные, как сказать, тезисы о половинках, о какой-то романтике безудержной и бесконечной, я так уже, опять же возвращаясь к возрасту (Смеются.), понимаю, что это всё ради красного словца такого, что ах… Ну, понятно, что такое не будет. Я это понял, что, в принципе, труд — он какой-то безостановочный должен быть. Труд не только на работе. Труд в жизни. Это не значит, что ты должен вагоны разгружать каждый день. Но труд духовный… Тоже в храме, в монастырях встают в четыре утра, и службы по пять часов. Это труд. Такой же труд в семье. Не всегда… То есть я какие-то истины не открываю. Это естественные вещи. Но просто принять их и впустить в жизнь — это тоже сложно. Согласиться с тем, что бывают момент в жизни, как сказать, и не пенять на них, говорить, что ты не моя половинка. Это очень просто — сказать так, резюмировать. А попытаться эти половинки так с трудом склеить, с трудом — вот это… Вообще очень тонкая это, на самом деле, вещь, очень такая… она очень индивидуальная. И я боюсь тут что-либо произносить, как сказать, заколачивать какими-то…

Ну да, вообще они опасные очень…

Да, очень всё индивидуально. Вот и по своей жизни даже понимаешь, что настолько всё сложно. И как не перепутать сложность с неполовинчатостью и так далее. Как не спутать. А как не пройти мимо любви? Это еще сложней. Она же тоже не вот такая вся красочная и стоит ждет тебя. Может, она вообще, эта любовь, где-то как-то ее надо найти, через людей, через какие-то… и так далее. Потрудиться в ее поиске. А потом потрудиться в ее сохранении. Сплошные какие-то труды. Это не плохо, это нормально. И не надо этого бояться. Бояться потрудиться над этим, поработать. Труд не только заключается в том, чтобы, как сказать… принять, что ты неправ, но и продолжить дальше идти с этим, с тем, что ты неправ, даже если ты прав в этот момент. Ну и что? Это возвращаясь вот к этому нашему любимому.

Да-да, о чем вы говорили.

Ну и что, хорошо, ты неправ. Что ты этим добье… Как же, ты свое эго, свой авторитет этим самым надорвешь. Много всего тут же тебя забрасывает, эти искушения сразу тебя: как же, ты… как ты мог, ну ты что, ты что, ты… Ну-ка, встань на ноги, ну-ка, расправь плечи. Что это такое? Где-то не надо покупаться на это. Где-то надо согласиться. Это не будет слыть слабостью. Вот, мне кажется, вот эти какие-то верные. Опять же, мы так красочно об этом я говорю, в смысле, красочно — очень красиво звучит, а сложно это в жизни, когда это реально ты сталкиваешься с этим, прямо вот в лоб, очень сложно что-то себе в этот момент сказать. А самое главное — прислушаться к этому.

Сложно. Сложно, вы правы. Еще про одну простую сложность. Вы сказали: главное — научить детей любить людей. Вот это прозвучало в ответе на вопрос, чему вы опять же сына хотите научить. Вы сказали: главное — научить детей любить людей. Не поспоришь. Встает вопрос: как? Тут самому бы научиться. (Смеется.) Как научить? Или, может быть, вы, так сказать, пересмотрели это.

Нет-нет, я укрепляюсь в этой мысли. Это сложно. Это сложная мысль и сложная задача. Потому что люди абсолютно… как сказать… абсолютно порой противоречат…

Не дают повода для любви. (Смеются.)

Не дают повода для любви. И это не повод их не любить.

Это хорошо.

Вот самая сложная в этом мысль заключается. Как донести это до детей, я не знаю. Конечно, они сейчас будут расти, и постепенно, какими-то шажочками, какими-то крупицами буду как-то это формировать, что, по сути … чтобы это не вызвало того, что я должен быть тряпкой, и об меня ноги вытирают, а я должен их любить. Это очень тяжелое понимание. А в одном возрасте тяжесть этой мысли в одном, в школьном возрасте — в другом, в институте — третья тяжесть этого понимания любви к ближнему. Потому что ближние всячески сопротивляются. В смысле, люди, которые с тобой — они всегда негодуют, всегда недовольны. Всегда они тебя оскорбляют. Чем ближе человек, тем больнее он бьет. Много тут таких есть заковыристых вещей. Но, проходя сквозь это, надо это… Я не знаю рецепта. Буду вот как-то методом проб и ошибок, с ними идти вместе.

Скажите, пожалуйста, а если бы я вас попросил нарисовать любовь, ваш рисунок каким бы был? Что бы там могло быть изображено?

Сердечко. (Смеются.) Да нет, не знаю. Какое-то… нарисовать любовь…

Можем оставить это в области недосказанного.

Нет, хочу…

Нарисовать.

Да. Любовь… что-то небезосновательное. Бескорыстное, безосновательное и бестелесное. Что-то… Она не ради чего-то. Она вот просто должна быть. В простоте какой-то.

Просто так. Помните, мультфильм был такой: «Это мне? – Тебе. — А за что? – Просто так».

Просто так. Вот это… вот просто так. Да, вот, наверное, вот… ничего не нарисовал, но пусть будет так. (Смеются.)

Просто так. Прекрасно. Спасибо. Финал у нас с вами. Представьте, что вам предлагают интересный очень сценарий, с интересной очень ролью, к которой у вас, в принципе, нет никаких вопросов — человеческих, христианских, профессиональных. В общем, хочется сыграть. И режиссер прекрасный. Он вам говорит: знаешь, вот, я только тебя вижу там, и всё, и всё. Но вы едете в Оптину Пустынь, и со своим духовником — просто ему рассказываете это. А он говорит: «Не надо. Вот, -- говорит, -- поверь. Я даже тебе объяснять не буду. Не надо тебе это играть». «Согласиться нельзя отказаться» — где вы поставите знак препинания?

После «нельзя», конечно.

Согласиться нельзя.

Согласиться нельзя. Отказаться. Наверное, тоже звучит красочно, да? А на деле… поставлю там. Нет, я не хочу, зачем.

То есть не будете даже пытаться…

Нет, зачем. Ну, мне кажется, батюшка знает что-то… что-то между строк.

А допускаете в реальности такую ситуацию? Как вы думаете, может она произойти?

Может.

Все-таки священники далеко не всегда…

Но своему батюшке я бы доверился. Он…

Нет, я имею в виду не смысле, что вы послушаете, а что он вот именно скажет «не надо».

Допускаю. Даже были такие ситуации — не в плане картин, а каких-то там жизненных…

Ну, жизненные — это все-таки немножко…

Он очень аккуратно так говорит: «Попробуй все-таки вот так». Он очень аккуратно. Так, как будто бы не настаивая. Нет-нет. «А вот, мне кажется, вот, как-то вот, может, так?» Он еще так задаст этот… «Может, вот так?» Как будто бы ты реши. А я — всё. Я научился это с годами понимать, эту вот как бы вопросительность этого. Его такая нежность и вопросительность. Мне кажется, это ценнее гораздо.

Спасибо огромное за нашу сегодняшнюю беседу, я вам очень благодарен. Это был Сергей Перегудов. А мы продолжим писать «парсуны» наших современников через одну неделю.