Почему вера — не просто ритуал, а поиск опоры? Как Евангелие может стать «узнаванием» знакомого? Что значило празднование 1000-летия Крещения Руси для тех, кто был внутри Церкви? И почему музыка Баха — это разговор с Богом, а «Братья Карамазовы» остаются книгой юности?
Главный редактор журнала «Фома», профессор МГИМО, кандидат политических наук, профессор Университета «Сириус».
«Парсуна» — авторская программа на канале «СПАС» председателя Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главного редактора журнала «Фома» Владимира Легойды.
Здравствуйте, уважаемые друзья. Мы продолжаем писать «парсуны» наших современников. И сегодня у нас в гостях Алексей Пузаков. Алексей Александрович, здравствуйте.
Здравствуйте.
Я очень рад вас приветствовать. Ну, как мы успели с вами немножко обсудить, вот в таком небольшом прологе, перед тем как мы перейдем к первой теме, я хочу вам задать вопрос, который всегда звучит в начале наших встреч. Вот последнее время он звучит в такой формулировке: как сегодня, здесь и сейчас, вы бы ответили на вопрос, кто вы?
Алексей ПУЗАКОВ
Художественный руководитель и главный дирижер Московского Синодального хора. Заместитель председателя Церковно-общественного совета при Патриархе Московском и всея Руси по развитию русского церковного пения. Заслуженный артист России.
Ну, первое, что хочется сказать, что я человек со многими недостатками, но, надеюсь, и с какими-то, возможно, все-таки качествами, которые позволяют думать. Думать о своей душе и искать, искать какой-то путь, чтобы, если сказать просто, на сердце стало легче. Об этом и музыка часто бывает, вот об этом поиске — поиске какой-то опоры. А уже вот таким опытным путем приходишь к тому, что опора находится только в вере, в Боге. И вот таким человеком даже я ощущаю себя и сейчас, как говорится, человек, которому ничто человеческое не чуждо. Ну, одновременно с пониманием, что то, что я из себя представляю сейчас и сегодня, это не конечный результат. (Смеются.)
Скажите, а вообще, вы, скажем, с юности вот такая вам свойственна саморефлексия, или это что-то, появившееся со временем, или, может быть, я не знаю, с детства вы это замечали за собой?
Ну, я помню, что, когда я был маленький, я очень любил маму, я от нее чувствовал какое-то безграничное море любви. Я в этом жил и даже не знал, как может быть по-другому. Но я помню, что я… такой вопрос меня как бы беспокоил, я спрашивал: «Мама, а я хороший?» То есть у меня всегда было в этом сомнение. Мама говорит: «Да, конечно, ты хороший». Ну, это, конечно, свойственно, потому что в творчестве важно как-то искать какое-то вот… ну, если в музыке — это правильное звучание, правильную интонацию, правильную фразу. Что такое правильно, тоже не совсем понятно, но это путь, определенный путь. Поэтому, вот, такое некое самокопание, анализ, как говорят иногда, разбор полетов, это мне свойственно, наверное, от природы, это не приобретенное.
ВЕРА
Вот, если я правильно понял, вы сказали как-то, что когда вы первый раз Евангелие прочли, то вам показалось это очень таким близким, что вы многое знали раньше уже. А вот как вы сами это объясняете, с чем это было связано? Что это было за такое чувство, понимание, что это такое было?
Ну, контекст был такой, что в детстве я был некрещеным. Я родился в 66 году прошлого века. И у нас была хорошая семья. Мы иной раз ездили на разные экскурсии в Суздаль, во Владимир. Вот в детстве мне очень запомнилось посещение Троице-Сергиевой лавры каким-то таким удивительным состоянием. Но я, конечно, ничего не понимал. Но в храме мне всегда было хорошо, но одновременно с детства меня не крестили, и к церковной жизни я был непричастен, скорее занимался музыкой, потом театральным творчеством. И в какой-то момент отец, он стал посещать храм и стал брать меня на службы Страстной недели. Мне тогда исполнилось 16 лет. И после этого стали происходить многие чудеса. Ну, во-первых, уже в 16 лет, наверное, мое сознание было готово к восприятию Божественного и таинственного такого погружения. И потом одна знакомая мне подарила икону. Я стал, как мог, своими словами молиться. Потом у меня вдруг оказалось такое небольшое старинное Евангелие. По-моему, его кто-то подарил маме, и я его увидел, стал листать. Оно было такое небольшое, как карманное, и на церковнославянском языке. И как-то вот я помню, что так страница за страницей, но текст мне стал понятен, насколько это возможно. Потому что, конечно, и сейчас какие-то евангельские стихи открываются совершенно по-другому, чем ты их слышал раньше, потому что это глубина неизъяснимая. И здесь как бы достигнуть, сказать, что я всё понял, невозможно никогда. Но тем не менее это вот чтение по-церковнославянскому мне далось легко. И потом, когда я слышал гласы, тропари, было чувство даже не всегда какого-то полного открытия нового, а скорее даже узнавания.
Узнавания? Интересно.
Да. Но это тоже я не знаю, почему так. Может, это, действительно, есть какая-то память поколений. Ведь…
Ну, прямо по Платону, какое-то припоминание души… Интересно.
Ну, может быть. Это тоже весьма таинственно. И когда я уже как-то попал на клирос, это произошло довольно случайно… В 16 лет, начиная со Страстной недели, Пасхи, стало происходить воцерковление, и потом осенью уже состоялось таинство Крещения, тоже в храме на Большой Ордынке, где я и сегодня тружусь. И когда я, из-за того, что раньше на престольные праздники в московских храмах просто руки было сложно поднять, перекреститься. И как-то вот народ так шевелился и происходило какое-то движение: кому-то надо было пройти на елеепомазание, кому-то выйти. А это произошло в храме, тогда была улица Неждановой, сейчас Брюсов переулок. Это храм, где тогда служил митрополит Питирим. И там такой народный хор. А раньше в храмах всегда был профессиональный хор и…
Правый и левый клирос.
Да, и левый. Левый был такой хор народный, где был регент более-менее знающий. Ну, тогда еще многие пожилые женщины подпевали, которые как бы тоже пронесли через свою жизнь такую любовь к церкви. И так вот меня вынесло на этот левый хор, который стоял в левом углу центрального придела. И регент говорит: «Ну, что ты стоишь, подпевай». (Смеются.) И я что-то стал пробовать «Господи, помилуй». Как-то тоже это стало настолько интересно. Поэтому этот такой поворот чудесный в моей жизни всегда памятен, и я к нему возвращаюсь. Потому что потом пошли многие открытия таких вот святынь, как мощи преподобного Сергия, Троицкий собор. и древние иконы в Третьяковской галерее — всего не перечислишь.
Ну да.
И тогда потихонечку стали записываться диски. Ну, скорее, к 1000-летию Крещения Руси, но процесс этот начался раньше. И общение такое, хоть и не всегда прямое, но все-таки с творчеством Николая Васильевича Матвеева, уже в храме на Большой Ордынке, когда я так вот, в пустом храме посещал их спевки и прислушивался к тому, что происходило. Вот оно стало родным, но казалось, что это было всегда родным.
То есть как-то это было и открытие нового мира, и как бы возвращение домой, что ли, как-то, да, можно назвать, если … Потому что, мне кажется, это все-таки уникальное такое чувство, что вы скорее опознавали, чем открывали, если я правильно понимаю вас.
Ну, было такое чувство, что да, это возвращение в дом Отца.
А вы празднование 1000-летия хорошо помните?
Да. Конечно, хорошо помню, потому что готовиться к этой дате, по-моему, с 86 года точно начали. Стал восстанавливаться Данилов монастырь. Если даже не с 85-го. Я помню, что это была целая программа. Причем такая даже, может быть, нехарактерная для советских времен. Но, наверное, пришло время.
Она была совсем нехарактерная.
Совершенно.
Это даже было очень неожиданно.
Да, действительно.
Неожиданно. И я так понимаю, что даже в самой Церкви было какое-то, ну, не то чтобы недоверие, а изумление, что неужели вот разрешили. А было чувство такого вот, знаете, сейчас мы, когда, я не знаю, когда студентам там рассказываю, говорю: вот, поворотный 88 год, поворотный момент. Но это мы как-то вот уже, так сказать, постфактум, ретроспективно рефлексируем. А вот когда вы находились внутри, вот как это ощущалось? Было ощущение, что что-то: ну, всё, сейчас новая страница начнется? Или это как-то более так проходило? Можете вспомнить, как это переживалось?
Я помню, что, действительно, когда я только пришел в Церковь, мир школы был отдельный, даже тогда велась атеистическая пропаганда.
Пропаганда, конечно, да.
И я ее помню, когда всё высмеивалось. Говорили про барометр и так далее, и так далее. Что священники были образованные, а люди темные, поэтому им легко было всех обмануть.
Обманывать, да. Пропаганда высочайшего уровня.
Да. И вот другой мир, который я встретил в храме. Ну, я помню, что уже сам год Крещения Руси — это была настоящая кульминация, которая была подготовлена несколькими годами. Потому что заранее начались записи лучших церковных хоров, которые тогда … Ну, в первую очередь надо вспомнить хор отца Матфея в Троице-Сергиевой лавре и хор под управлением Николая Васильевича Матвеева. Это и хор Елоховского собора. И хор под управлением Ариадны Рыбаковой, который пел на улице Неждановой, теперь Брюсов переулок. Ну, и разные хоры по целой России. Это были хор и Пюхтицкого монастыря, и Почаевский. В общем, всех не перечислить. Это было выпущено, по-моему, около 20 альбомов лучших хоров.
Ого, я не знал… Это к 1000-летию, да?
Да, к 1000-летию. И эта программа — она, по-моему, шла при, мне кажется, государственной поддержке.
Ну, конечно. Иначе ее тогда не могло бы быть.
Потому что в Москве хоры записывались по ночам в Большом зале Московской консерватории. И работали лучшие звукорежиссеры. Издавались такие красивые альбомы, которые до сих пор многие хранят. Сейчас ведь как… ну, есть ведь возвращение к винилу, сейчас это снова слушают. Хотя эти записи оцифрованы. И я помню, что заранее началось восстановление Данилова монастыря. Потому что был такой момент, что, по-моему, тогда был Святейший Патриарх Пимен, и были предложены на выбор несколько обителей, которые государство было готово передать Церкви к 1000-летию Крещения Руси. Потому что все-таки было такое понимание, что это очень значительная дата, очень важная.
Ну конечно.
И почему такое было понимание, но тем не менее оно было. И началось восстановление Данилова монастыря. Сначала что-то было сделано на первом этаже храма Семи Вселенских Соборов. Потихонечку. Еще колокольня была разрушена. Ну, в общем, шаг за шагом. И уже к 1988 году это всё пришло в такой благолепный вид практически, как сегодня.
А вот, если позволите, такой дилетантский вопрос. Вот вы отца Матфея упомянули. И все, кто знает, особенно, конечно, все поколения священников, кто учился в Лавре, в академии, в семинарии, конечно, им не надо всё это объяснять. А вот тем, кто, может быть, в меньшей степени знает, ну, знает, что был такой выдающийся регент. А вот вы как бы, как профессионал, сказали, а в чем была уникальность его, я не знаю, его методов? Можно ее описать как-то?
Ну, я постараюсь, опять же через вот такие эмоциональные художественные такие воспоминания. Я в первый раз осознанно, богослужение, куда я хотел приехать, попал в 1982 году, 18 июля, на праздник преподобного Сергия. И попал в Успенский собор. И там пел хор под управлением отца Матфея, но хор смешанный. У него, кроме мужского хора, был еще и смешанный состав, где также пели, наверное, и лучшие голоса из мужского состава, но и пели и женщины, и молодые девушки. И меня это звучание просто поразило. И наверное, даже вот я сейчас могу сказать, что лучше я не слышал. И это тоже во многом, так же как и творчество Николая Васильевича Матвеева, и Матвеев, и отец Матфей — они друг к другу относились с глубочайшим почтением. И в целом они представляли близкую школу, вот то, что касается исполнения обихода. Но отец Матфей — он был творчески совершенно свободный. Совершенно свободен. И вообще вся его фигура, когда он регентовал, мне это напоминало какое-то такое пророческое служение, в котором было что-то такое от ветхозаветных громов, молний, таких знамений. Это было очень дерзновенно, очень ярко, но одновременно как бы необыкновенно церковно. Вот в чем, как можно определить понятие церковности в пении — это тайна. Потому что после отца Матфея, конечно, остались какие-то его творческие приемы, определенные фразировки и так далее. И это хорошо, что эти традиции сохраняются. Но то, что у отца Матфея получалось как бы, условно говоря, в десятку, если даже вот это позже старались повторить один в один, вот той силы, того духа не было. Ну, это совершенно нормально, потому что, действительно, люди такого масштаба, как отец Матфей, как Николай Васильевич Матвеев, — это неповторимые люди. Ну и, наверное, каждый человек неповторим. И как-то стараться их скопировать бесполезно.
Ну да, бесполезно.
Поэтому главное, что можно было сказать, когда я слушал вживую хор под управлением архимандрита Матфея, что это было очень церковно и просто заставляло погрузиться в службу. И служба проходила… ну, конечно, ноги уставали и так далее, но тебя как будто вот это несло к Престолу Божьему. Вот такое было ощущение, что это разговор с Богом, даже, может быть, от твоего лица.
НАДЕЖДА
Вы рассказывали, что, когда вы прочитали подростком, если я правильно помню, «Братьев Карамазовых», то вас это совершенно потрясло. И в общем, многие из нас, наверное, через это проходили. Но у меня, скорее, вопрос такой. А вы часто возвращаетесь к этой книге? Или она для вас осталась вот такой страницей юности.
Возможно, к сожалению, я ее давно не перечитывал. Поэтому вот, если говорить честно, она осталась как такое, действительно, открытие, переживание. И сейчас темп жизни очень, как сказать, всё сжато, тем более очень много информации. И я еще пока не научился, вот, знаете, как-то вот распределять силы. Поэтому скорее она сейчас в воспоминаниях. Но, наверное, даже вот приеду — и открою. Потому что, знаете, я вообще в жизни всегда очень прислушиваюсь к каким-то вот знакам, сигналам. То есть я их не ищу специально, но я замечаю, что надо быть внимательным к тому, что тебе советуют.
А вот мы когда размышляем над тем, как можно, как нужно воспитывать человека. И естественно, это связано в том числе с осмыслением того, что в школе происходит. Ну, и вот часто говорят, что хорошо бы еще, чтобы дети и музыку в обычных школах тоже как-то изучали, и занимались. Понятно, что хорошо бы, чтобы музыка, и живопись, и прочее. Ну, а вот, если так попытаться все-таки реалистично посмотреть на в том числе тот темп жизни, о котором вы сказали, все-таки, как вы считаете, стоит побороться за то, чтобы это в школы вошло? Или это, ну, может и какие-то риски с собой нести. Мы же понимаем, что встанет вопрос, кто это будет делать, как это будут делать. И тут, с одной стороны, низкий поклон учителям. С другой стороны, можно, конечно, так сделать, что лучше бы и не делали. Вот вы бы как считали, все-таки лучше… И как к этому подступиться вообще.
Ну, мне кажется, любое классическое образование подразумевает изучение музыки, какой-то вот, даже, может быть, элементарной, но нотной грамоты. Так же как и все-таки в изобразительном искусстве какие-то натюрморты. Ну, в советской школе это преподавалось.
Преподавалось, да.
Да, в советской школе это преподавалось и были, действительно, уроки музыки. И это зависело, конечно, от того, кто преподавал. Потому что я помню, что даже к нам в школу приходили молодые студенты консерватории и исполняли арии Римского-Корсакова на уроках музыки. У нас школа находилась не так далеко от Московской консерватории. Это тогда была улица Станиславского, сейчас Леонтьевский переулок.
Ну, вы в привилегированном, конечно, находились положении.
Наверное, да. И это, конечно, тоже помогло в жизни, безусловно. Потому что любое искусство — оно в своей основе религиозно. Потому что ну зачем это надо, зачем это нужно что-то сочинять, создавать, творить, ну, если это, просто к такой простой физической жизни, не имеет прямого отношениям к потребностям такой физической жизни человека. Но ведь, видимо, есть такие потребности у человека, что вот просто пищи и сна недостаточно.
Да, без которых ты человеком себя не чувствуешь.
Да. Поэтому, конечно, важно, кто преподает. Если это скучно, что дети начинают шалить и так далее. Но тем не менее, когда хотя бы даже вот просто ты обязан посидеть, и тебе дадут послушать хорошую музыку, которую ты не услышишь в телефоне, ты не услышишь ее иногда даже по телевизору, тем более сейчас телевизор-то мало кто смотрит.
Ну, да.
Я имею в виду, из молодежи, из детей, да-да-да. То волей-неволей это некое зерно, которое все равно падает. И оно может прорасти.
А вот вы говорили, что духовная музыка — это разговор с Небом. А недуховная музыкам может быть разговором с Небом?
Может быть. Потому что…
Если музыкальное искусство настоящее… Ну, сказать «настоящее» — это очень сложно.
Сложно, да. Какой критерий, да.
Я говорю банальные вещи. Ну, например, музыка Баха — всегда она совершает какой-то… даже может совершать переворот в человеческом сознании, который необъясним словами. Но понятно сразу, что через эту музыку Бах разговаривал с Господом.
Но он это осознанно делал совершенно. Это было такое приношение его.
Он делал это осознанно. Но он к этому шел. Он шел, конечно, через труд. Но он каждую партитуру открывал какой-то небольшой молитвой, и после окончания он воздавал хвалу Господу. И его труд был осознанным служением Богу. Ну, это такой, действительно, яркий пример. Но во всех каких-то вот даже кульминациях существует и в искусстве некий уровень, который к этому может тоже подвести и привести. Но самое главное свойство искусства, что это все-таки не о земном, а о небесном. И если это понятно здесь, на Земле, как бы обычному человеку, это всегда открытие какого-то такого нового, таинственного измерения, без которого человек, мне кажется, теряет, как бы если банально сказать, цель жизни, хотя это тоже очень сложное понятие, но вот перспективу жизни, может быть, так. Перспектива жизни — она во многом состоит, даже если это неосознанно, то в самореализации. А реализовать человек себя может именно творчески. Творчески, находя какие-то новые пути, в том числе даже, может быть, в бытовой жизни. Но творческий подход во всем — он, по-моему, необыкновенно как бы верно формирует и человека, и его целеполагание.
А может музыка быть разговором с силами, с которыми лучше не общаться?
Может. К сожалению, да. Да вообще любое искусство, так как искусство — это все-таки дар человеку, а человек как бы пронизывает как бы, так как сказано, «и горний ангелов полет, и гад морских подводный ход» — Пушкин писал, по-моему, в стихотворении «Пророк». Поэтому человеческому гению, человеческому духу, человеческой душе созерцание и высших сфер, и глубин преисподней доступно. И в этом как раз и состоит выбор, собственно говоря, о котором мы говорили, что поле битвы — сердце человека
А вот если брать, скажем, какие-то не обязательно эксперименты, а просто направления музыкальные, которыми вы профессионально не занимаетесь, а вот как слушатель этой музыки, то это, скорее, что будет, какие направления вам интересны? И может быть, коль скоро мы в теме «Надежда», они связаны с какой-то надеждой, которую мы можем получить в искусстве.
Ну, мне, например, интересна электронная музыка. Но она тоже бывает разная. Она бывает совершенно иногда пустой, просто вот как бы некое осознанное наполнение пустоты пустотой. И в этом бывает тоже определенный, так сказать, поиск, в том числе творческий. Потому что как-то все часто стремятся к тому, чтобы сделать что-то новое, что до тебя не было. И иногда вот на этих путях можно заблудиться. Но одновременно электронная музыка, как мне кажется, она может быть и таким отражением и моделью какого-то космического устройства. И вот если даже взять древнее пение — византийское, греческое, оно часто какая-то вот мелодическая ткань, распев строится на одной тянущейся ноте, которая называется исон. Вот я слышал такое некое толкование, что вот эта одна нота — это космос. И сверху этой вот единой ноты, как бы бесконечной, которая… конечно, музыка во времени начинается и во времени заканчивается. И я даже вот так и думаю, что, наверное, если бы не было времени, и не было бы музыки, потому что эти понятия привязаны друг к другу. Но вот через это даже временное звучание музыка много говорит вот о каком-то вечном бытии, которое было, которое есть и будет. И вот в электронной музыке иногда бывают очень удачные примеры, которые приближаются вот к этому какому-то космическому постижению тайны вечности. Вот поэтому мне это интересно.
Интересно очень. А вот, скажем, такие направления, я не знаю, как вот рок, русский рок как особая… или там бардовская песня, они какое-то место в вашем сердце занимают, или… Я понимаю, что всем невозможно…
Ну, вы знаете, многие песни вызывают как бы уважение. Но, на мой взгляд, скорее все-таки это не музыка, а литература. Потому что … Ну, вообще, если говорить о русском искусстве, это искусство слова в первую очередь. Потому что у нас и изобразительное искусство, и…
Ну да, мы литературоцентричны.
Да-да-да. И музыка — это… они, как правило, сюжетны даже. Если это не как бы такой не сюжет, вот, ну, такой четко выстроенный по хронологии, но это все равно линия какого-то такого психологического развития, основанного на сюжете. И музыка такова. И у нас даже что ни пейзаж — это всегда вот разговор бóльший, чем о линии горизонта. Да, и поэтому и в бардовской песне, и вот в русском роке бывают очень достойные, на мой взгляд, и какие-то поэтические, словесные выражения жизни человеческой души. В том числе часто это говорит о поиске, о поиске Бога, о каком-то вот человеческом внутреннем страдании и переживании, которое тоже может быть направлено ко благу. И это облечено вот в музыкальные формы, которые часто помогают этому восприятию смысла.
(Смеется.) Очень деликатно говорите. Скажите, а вот вопрос, который я тоже не могу не задать. Я, конечно, хочу спросить про то, что делает нейросеть сегодня, искусственный интеллект. И вы знаете, мне кажется, что мы слишком часто отмахиваемся от того, что это серьезный вопрос, не хочу говорить — вызов. Ну, я, конечно, может быть, дилетантски очень будут рассуждать, но вот смотрите. В большинстве случаев большинство людей не способно отличить текст, музыку, изображение, созданные человеком и искусственным интеллектом. То есть это как минимум уже… ну, можно сказать, что это говорит о качестве, так сказать, восприятия этих людей. Но я так понимаю, что и профессионалы способны ошибиться. Но вот все-таки, когда я читал книгу Льва Наумова, посвященную как раз таки теме… больше изобразительного искусства, она называлась «Музы и алгоритм. Способны ли нейросети создавать искусство». И вот, я так понимаю, что для автора вопрос… даже нет вопроса. Скорее есть вопрос, должны ли мы после этого признать, что искусство может возникать не в результате творчества. Потому что вот творчеством это как-то сложновато назвать. Но вот, если все-таки уйти, знаете, от таких ламентаций: а, это всё холодное, бездушное. Это говорили и про печатную книгу, когда она появилась. Вот есть у вас какое-то отношение, ну, я не знаю, может быть, осмысление какое-то того, что сейчас происходит? Насколько это вам интересно вообще.
Нет, конечно, интересно. Потому что …
Я понимаю, что это сложный вопрос.
Он сложный, но он интересный, потому что он до конца непонятный. Но тем не менее что-то уже вот можно заключить. Вообще вот эта вся тема — она возникла не больше двух лет назад, по-моему. Ну, вот совсем как бы…
Ну, несколько лет, да.
Ну, мне кажется, совсем недавно, несколько лет. Но вот буквально даже вот год, не больше, когда это, действительно, стало уже так довольно серьезным фактором,который отрицать невозможно. Ну, вот мой опыт общения с искусственным интеллектом как-то все-таки подводит к тому, что это некое обобщение того, что было сделано человеком. И ничего совершенно оригинального, что бы мы не слышали и не знали, не представляли, искусственный интеллект не несет, во всяком случае, до сегодняшнего дня. И в соответствии с тем, что и человеческий опыт, и опыт мысли, опыт изложения мысли в музыке или в слове бывает совершенно разный, как вы говорили, и высокий, и такой вот приближающийся к каким-то таким вот преисподним сферам, в соответствии с этим и действие искусственного интеллекта может быть разным. Потому что это, действительно, огромная амплитуда. И здесь, наверное, на сегодняшний день как бы главным является то, что человек хочет получить от этого интеллекта. Если человек хочет получить какую-то, например, условно говоря, музыкальную компиляцию на… условно говоря, для какого-то нейтрального фона, сопровождения, может быть, какого-то текста и так далее. То есть это… бывает довольно удобное вот такое техническое и инструментальное, как сказать, помощь в какой-то работе. Создание искусственным интеллектом какой-то серьезной, например, симфонии мне кажется довольно затруднительным. Это будет всегда похоже…
Да, понятно.
…или на Чайковского, или на Стравинского, или на кого угодно. Это будет опять же, о чем я говорил, обобщение уже имеющейся информации. Поэтому мне кажется, что вот такое как бы мудрое отношение к искусственному интеллекту, где нужно, как, может быть, к какому-то помощнику. Ну, потому что и даже обычный телефон сейчас, если тебе нужно что-то узнать, ты можешь довольно быстро получить справку, в том числе в какой день память того или иного святого, чем вот ты пойдешь и будешь искать церковный календарь. И искусственный интеллект — он, конечно, уже оперирует огромными базами знаний и данных. И будет от него польза или вред, зависит от тех задач, которые ставит человек. Вот по поводу, что искусственный интеллект выйдет уже из-под контроля — об этом говорят, и это пока вот…
Ну, мне кажется, это пока в области таких все-таки…
Да, в области научной фантастики.
ТЕРПЕНИЕ
Я, наверное, хочу вот с чего начать. А что вам сложнее всего терпеть в других людях, при общении?
Вопрос интересный. Потому что, наверное, вы, и каждый человек в жизни встречался, что с кем-то легко общаться, а с кем-то сложно. И иногда это не зависит от того, что человек тебе там делает что-то плохое. Трудно сказать почему, но иногда терпеть бывает сложно, когда человек не умеет себя вести.
Мне сложно ответить, потому что, когда что-то дискомфортно, я сначала подумаю, что, наверное, я в чем-то неправ. В целом мне кажется, что можно аккуратненько избегать ситуаций, где как-то дискомфортно. Но где-то, вы правы, надо терпеть. Даже бывают такие обстоятельства. Ну вот едешь ты в поезде. У тебя затекли ноги. И тебе читать не хочется, и у тебя суставы болят. Но тем не менее надо терпеть и себя настраивать на все-таки какой-то позитив, что вот сейчас прошел час, потом два часа. Вот в самолете иногда такое бывает. Вот я всегда рад, когда я вижу: люди сидят, читают. А я немножко побаиваюсь летать, и как-то бывает трудно читать. Ну, вот такие простые ситуации. И поэтому вот терпишь.
Приходится терпеть.
Да. А потом прилетаешь, выходишь на воздух — и как хорошо жить на свете. (Смеются.)
То есть есть своя противоположная сторона.
Да.
Скажите, а вот, может быть, более простой вопрос, а, может быть, нет. А вот в себе самом что вам сложнее всего терпеть? Если можно так сказать.
В себе мне сложно терпеть лень, которая очень сильная. И здесь у меня, слава Богу, есть противовес — некое чувство ответственности.
Которое сильнее оказывается?
Ну да, да. Потому что вот я как-то боюсь, не люблю опаздывать, не люблю подводить людей. Потому что вот я думаю, что ты что-то не сделаешь вовремя — от этого может пострадать дело и другие люди. Ну вот, знаете, я вам честно скажу, мне сложно себя принуждать к молитве домашней. Правда сложно. Потому что лень. Но так как приходится себя все-таки заставить встать, пойти на службу. И потом думаешь: как хорошо, что есть такая возможность. Потому что все-таки вот после службы на душе какое-то совсем другое состояние, да. Такой вот есть момент.
А как вы думаете, вот такой важный для меня вопрос, а как вы думаете, вы себя хорошо знаете?
Мне кажется, что да. То есть я допускаю, что я знаю, что я ничего не знаю. Но это тоже как бы понятно, что всё знать невозможно. Но я, во всяком случае, знаю, где от себя ждать подвоха.
Ну, то есть вы, в принципе, имеете в виду, что вы более-менее понимаете, как вы в той или иной ситуации себя поведете. Или что-то еще вы имеете в виду?
Ну, я, конечно, не могу полностью представить какую-то вот ситуацию, какую-то вот совершенно экстремальную…
Ну, это понятно, что никто не знает, да…
Это невозможно, да. И даже я боюсь таких, конечно, об этом думать. Но на всё воля Божья — это такая универсальная формула, которая истинна.
Конечно, да.
Ну, вот как-то я за прожитые годы учусь с собой разговаривать, иногда себя в чем-то стараться убедить. Но мне всегда помогает такое, что признать в себе ошибки — это не так сложно. То есть это бывает сложно, но это единственный путь. Потому что чем раньше ты поймешь, что ты где-то неправ, тем это будет иметь меньшие последствия и для себя самого, и, может быть, даже во внешней жизни. В семье, например. И это как раз Церковь же учит — попросить прощения, поговорить. «Душе моя, душе моя, восстань, что спишь». И, конечно, это как бы не всегда ты можешь сделать то, что должно, наверное. Но хотя бы понять, что то, что должно — это правильно, это уже вот важный шаг внутри себя.
А вот поскольку у вас такое, очевидно, очень требовательное к себе отношение, что для вас важнее все-таки: то, как вы сами какие-то свои поступки, слова оцениваете или в том числе и мнение окружающих? И скажем, вот этот круг людей — понятно, что мы не можем на всех реагировать, — мнение которых вам важно, он большой, маленький? Он становится с годами больше, меньше? Как это происходит?
Я думаю, что это такие, знаете, несколько кругов.
Ну, понятно, что смотря по каким вопросам, наверное.
Несколько кругов. Например, мнение прихожан о пении мне важно. Вот это один круг. Мнение певчих тоже важно. Мнение близких друзей и родных тоже важно. Это в какой-то степени, я не знаю, правильно ли это назвать зависимостью, но зависимости иногда бывают и позитивные, благие.
Ну, конечно, да.
Ну вот, конечно, как-то мне иногда хочется все-таки не то что выглядеть или казаться чем-то не тем, что есть на самом деле. Но мне все-таки очень хотелось бы, чтобы обо мне была все-таки какая-то позитивная память и позитивное впечатление от общения со мной. Это для меня важно.
А вот как руководителю хора церковного, когда мы говорим о богослужебном пении, что вам здесь, что для вас нетерпимо? Вот есть что-то, что вы не прощаете, не терпите, для тех, кто у вас… с вами работает, с вами служит?
В моей работе за годы, конечно, мы все притираемся. Потому что регент или дирижер, его главная задача — иметь внутреннее слышание и понимание музыки, которую он транслирует через исполнителей слушателям. И чтобы это внутреннее слышание, а это, безусловно, дар, потому что любой значительный дирижер — это тот, который внутренне переживает музыку, как будто бы он ее сочинил. Потому что, когда эта музыка, даже написанная другим человеком, проходит через его существо, через душу, сердце, жизненный опыт, далее через руки, глаза, и для того чтобы это воплотить, конечно, нужен… примитивно — коллектив единомышленников. Полного единомыслия быть не может, и невозможно, и, может быть, не надо, потому что индивидуальность человеческая — она имеет свою ценность. И о каждом человеке есть какой-то промысел. Но тем не менее, чтобы сделать совместно что-то более-менее цельное и важное, здесь вот единство устремлений необходимо. И в том числе какое-то эстетическое созвучие в понимании, как должен звучать человеческий голос, как должен звучать ансамбль, что еще нам не хватает, чтобы это было хорошо. Потому что это всегда путь. И вот это, конечно, важная сторона, как говорится, что счастье — это когда тебя понимают. Это важно.
А вот, можно я здесь, если позволите, уточню? Просто это очень интересно. Я сейчас подумал. У меня нередко бывают актеры, режиссеры здесь. И я в какой-то момент, я как-то не сразу это понял, хотя это, наверное, тоже банально и очевидно, что вот, скажем, актер, киноактер, особенно если он там эпизодическую роль играет, не главную, он же вообще не видит цельной картины. Ну, понятно, он читал сценарий, наверное, если он добросовестный. Ну он пришел, отыграл. И эта картина — она только в голове у режиссера. И вот это созвучие, оно, наверное, важно, но, может быть, в меньшей степени. Вот если я вас правильно сейчас услышал, если я правильно понимаю, как это в кино устроено, верно ли сказать будет, что вот это созвучие в хоре намного более важно, чем, скажем, в хоре режиссера и актеров в кино? Где, в общем, ну, просто режиссер соберет потом так, как ему нужно, да, из дублей там, еще из чего-то. А актер может и не слышать эту музыку, образно говоря. А вот когда человек в вашем хоре, важно, чтобы это созвучие было. Что это совсем другая как бы соработа, вот это вот соработничество, принципиально иной глубины. Как вы думаете?
Да, вы правы. Потому что это… это литургия, это общее дело. Конечно, все находятся на разных степенях, ступенях религиозности и воцерковленности. И требовать от всех певчих, знаете, каких-то совершенств добродетели я не вправе. Важно требовать, конечно, каких-то рамок приличия, поведения. Но когда люди осознанно приходят в храм, и понятно, что сегодня сфера заработной платы — она не определяющая, потому что есть сферы, где люди могут гораздо больше заработать, то, безусловно, те, кто поет в храме, они что-то чувствуют, и для них это вот не может быть и не есть просто рабочее место. Это все-таки место служения. А служение и духовная музыка пения — это причастность к Церкви. И вот как раз церковность — она, наверное, церковность пения, возможно, заключается в сопричастности регента и певчих вот этой церковной культуре, слову и тем музыкальным традициям, которые через годы доходят до нашего времени и через нас продолжаются.
А вот просто у меня, знаете, простите за такие все-таки дилетантские вопросы. Но я не могу себя на вашем месте представить. Но тем не менее. Допустим, вот хор. Вы очень здорово сказали, что для вас, для регента, для дирижера вот это переживание какого-то произведения — это как будто бы ты его сам написал. И важно, чтобы это вот было созвучие у исполнителей. А если этого созвучия нет, если он переживает это по-другому даже, допустим, это в чем проявляется? Вот как вы это понимаете? Что, он как-то не так поет или как? В чем это проявляется?
Ну, это проявляется в том числе, что ты от него хочешь добиться такого слитного кантиленного звука и пиано, а он начинает, ну как, петь, условно говоря, «Князя Игоря». (Смеются.) Хотя это замечательная ария, да, но это разный подход. Потому что в хоре все-таки все должны спрятать свою индивидуальность, тем не менее в полной мере неся свой талант, вот в некое единое хоровое звучание, в котором каждый голос является определенной краской, но это таким должно быть гармоничным созвучием.
То есть какой-нибудь выдающийся солист может оказаться не способным петь в хоре.
Да. И это очень частые примеры. И есть примеры одновременно, знаете, иногда вот говорят: умный вокалист. И это очень хорошее качество, когда человек сольно может проявить свои эмоции, свои чувства, иногда говорят — страсти. Но мы, в том числе понятие страстей тоже человеку свойственно. Искусство — как раз это неплохое место для приложения вот этого какого-то опыта таких вот… условно говоря, внутренней бури. Ну, это я не про церковную музыку. Это как раз вот в оперном искусстве иногда бывает важно и необходимо, чтобы это не звучало отстраненно и безлико. Но в хоре это все-таки становится такой задачей выражения молитвы прихожан и в целом в таком метафизическом понимании молитвы Церкви, Церкви и земной, и небесной. Это, конечно, непросто, но оно тем и захватывает, вот этот масштаб и вот эта сверхзадача. Причем ведь в церкви невозможно использовать записи. Вот теоретически, наверное, можно представить, что в какой-то момент искусственный интеллект можно будет запрограммировать, что: глас шестый, вот спой-ка мне стихиру «Ангельские силы на гробе Твоем». И что самое интересное, что он, может быть, сейчас споет, а через какое-то время споет точно. Но в этом случае вообще смысл церковной службы — он полностью теряется. Потому что это, действительно, встреча живых людей, которые живут сию минуту, даже сие мгновение с вечным Богом.
ПРОЩЕНИЕ
Ну, собственно, вопрос такой, наверное, ожидаемый, но тем не менее важный и, может быть, в каком-то смысле, непростой. Вам трудно просить прощения?
Смотря перед кем. (Смеются.) Ну вот перед кем-то трудно бывает, да. Ну, это тоже известно, что вот на Прощеное воскресенье, ну вот простите меня…
Да, отправить эсэмэски по всей записной книжке не сложно, да.
Да, это не сложно. Простить, как бы внутренне изменившись, — это сложно. Простить, полностью забыть. Даже вот я себя часто вот в чем упрекаю, что ничего мне плохого не сделали, многие сделали очень много хорошего. Но так вот, может быть, из-за какой-то гордости или еще из-за чего-то, вот когда тебя, как бы пренебрегли твоим мнением или еще что-то. Ведь то, что человеку трудно простить, это имеет как бы корни во многих внутренних страстях, в том числе и гордость, тщеславие и так далее. Я, естественно, понимаю, что и надо прощать, и говорю, естественно. Но какие-то занозки — они живут. И иногда вот начинают тебя беспокоить. Ну, наверное, в этом нет большой трагедии, если как бы человек это объективно видит и ждет, что рано или поздно через воздействие Божественной благодати это всё станет снова как «сердце чисто созижди во мне, Боже, и Дух прав обнови в утробе моей». Что все-таки вернется правый дух и чистое сердце. И тогда ни о каких обидах и не всплывет ничто.
А вот если человек, допустим, как-то не очень лестно, скажем так, высказывается о творчестве о вашем, но при том вы прекрасно понимаете, что этот человек мало что понимает в творчестве. Это вас может задеть или нет?
Не сильно. Ну, потому что, во-первых, сколько людей, столько мнений. Потом объективно, все-таки я представляю некую такую школу, как раньше говорили, концертное пение. Я тоже помню, что и сейчас есть разные мнения, каким должно быть пение в церкви. Потому что такое профессиональное пение — оно волей-неволей многим не нравится. Потому что говорят: ну куда мы пришли, на молитву или на концерт. И я прекрасно понимаю этих людей, потому что они, наверное, правы. Но, с другой стороны, такое простое пение, очень хорошее, оно не в полной мере тоже раскрывает вот это всё богатство наследия Русской Православной Церкви. Потому что мне кажется, что в какой-то момент сказать: вот это верно, это неверно… Это как притча: оставьте всё расти до жатвы. Потому что во всем где-то вырастают вот эти сорняки. Но и в разных и музыкальных стилях тем не менее есть, действительно, жизнь человеческого духа, человеческого сердца, молитвы, поиска. Это есть и у Бортнянского. И поэтому сказать: вот, давайте весь партес отменяем, возвращаемся к знаменному пению. Может, это будет, знаете, некий такой музей. Понятно, в теории знаменное пение — оно подлинно церковное, действительно, так и в своей теории. Но в человеческой практике, в смене поколений мы не можем никуда уйти от того, что было сделано и в 18-м веке, и в 19-м веке. Потому что мы все равно как бы плоть от плоти вот этого человеческого, условно говоря, развития, в том числе в творческой сфере. И в каждом стиле музыкальном, и архитектурном, и изобразительного искусства может быть встреча с Богом.
Но вы же, если я правильно понимаю, вы же способны в разных стилях работать, в принципе? Ну, несмотря на то, что вы сказали, некая школа. Но вы же знаете другие школы, да? А как вы себя ощущаете, когда эта вот, скажем, не та, которая основная: это просто некий другой опыт, другая молитва, что ли? Или вам там неудобно, допустим, как-то. Что вы переживаете, когда…
Ну, просто я исхожу из такого принципа, что лучше человеку делать то, как говорится, в чем у него есть опыт, знания и умения. Но это совершенно не значит отметание других традиций. Ну, во всяком случае мы иногда поем какие-то песнопения знаменным распевом. И это тоже очень интересно. Но здесь вот, знаете, такая простая пословица: где я родился, там и сгодился. Вот если я родился в Москве и слушал пение на Большой Ордынке, то, наверное, минимум, что я должен сделать, это все-таки как бы то, на чем я вырос, в какой-то степени сохранить. Потому что это всё важно, это всё важно. Потому что, чтобы идти вперед и развиваться, человек не может отметать то, что было до него, иначе он оказывается в некоем вакууме таком, мне кажется, в таком пространстве, где нет опоры. Человеку, чтобы даже прыгнуть, ему нужно от чего-то оттолкнуться.
А вот хочу вернуться, мы упомянули с вами Прощеное воскресенье. И вы сказали о том, что есть вот все-таки личное некое переживание, усилие, которое ты совершаешь, когда надо кого-то простить или прощения попросить. А все-таки у вас есть какое-то особое переживание именно вот этого чина прощения? Потому что я честно скажу, что иногда, особенно когда так оказываешься в храме, где ты никого не знаешь, всякое бывает в жизни, то мне вот сложно как-то погрузиться в это. Потому что подходят, ты никого не знаешь, почему-то просишь прощения. Ну, мне сложно прямо настроиться на какое-то такое вот…
Ну, я здесь с вами согласен. Потому что в этом даже, может быть, какое-то лицемерие, искусственность, это всегда. Ну вот, понимаете, чин, он все-таки заключается в том, что после вечернего богослужения священники просят у всех прощения: простите, братья и сестры. — Бог тебя простит, и благослови нас, святый отче. Этого, наверное, достаточно. Остальное — это внутренняя работа. И важнее, действительно, с какими-то близкими людьми, которых ты знаешь, перед кем ты в чем-то виноват, попросить прощения лично. Если это невозможно, наверное, внутренне. Но с понимания своей неправды, своих ошибок и начинает путь Великого поста. Но вот в этом чине мне больше всего нравится, когда, по московской традиции, хор начинает петь стихиры Пасхи. Потому что как раз вот в этом видении того берега прекрасного, к которому мы должны приплыть через пучину Великого поста, видна эта цель, где в пасхальную ночь поется: «Ненавидящим нас простим всё Воскресением». Потому что Воскресением в Царстве Небесном там вот всё это, действительно, исчезает, вот эти человеческие страсти, слабости, подлости и так далее. И за один вечер измениться, наверное, невозможно. Но, как от некоего берега, поплыть в сторону Пасхи, наверное, важен сам путь.
А вот, возвращаясь еще к творческой части. Вы в одном из интервью сказали, что все-таки важно, чтобы человек вашей профессии — он был все-таки творцом, а не ремесленником. А ведь разве искусство, любое, в своей большой составляющей — это не техника, разве это не ремесло? То есть что плохого в том, что человек — ремесленник? Может быть, я немножко так видоизменю ваш тезис, чтобы специально чуть-чуть так это обострить. Ну ремесленник. Но это же тоже очень здорово, если человек — вот он ремесленник на пять с плюсом?
Это очень здорово. Но вот ремесленник, мне так вот мыслится, он не может быть роботом. Вот, понимаете, робот — это действительно ремесленник. А человек, осознанно, неосознанно, даже если он каждый день расписывает какую-то тарелочку по совершенно четкому лекалу, все равно это движения его пальцев, которые рождаются от внутреннего опыта. А внутренний опыт у человека не то что… он не каждый день разный. Но человек ничто не может сделать без какой-то вот внутренней творческой затраты, намерения и посыла. Даже, может быть, четко повторяя орнамент или, например, четко пропевая «Господи, помилуй». Но иногда, когда это делается, условно говоря, механически, так вот: «Господи, помилуй»… то это не есть хорошо. Важно, чтобы человеку не было скучно в церкви. Ну вот, к примеру, если говорить про пение, наверное, не очень хороший показатель для певчих, когда им скучно и хочется, чтобы скорее закончилась служба. Вот бывает, безусловно, такое, что устает человек. Эмоционально, физически устает. Но он хочет, чтобы не то что закончилась служба, чтобы, естественно, немного передохнуть, это важно, но чтобы ему было внутренне не скучно, вот что важно. И даже когда вот самое простое песнопение, просто необходимо, иначе, действительно, здесь теряется смысл. И все-таки хороший ремесленник — это хороший профессионал. А хороший профессионал — он не достигнет какого-то уровня, если он к этому не будет подключать свою творческую возможность и творческое начало. Это все-таки будет не то.
Ну то есть это какие-то связанные, получается, вещи?
Да, это так вот, это, получается, вещи связанные. То есть всё, что хорошо сделано, оно всегда опирается на мастерство. Но мастерство, оно невозможно — настоящего мастерства, любого произведения искусства, или кинематографа — без внутреннего посыла, внутренней отдачи. А все-таки вот эти все основы, творческие силы даются от Бога.
ЛЮБОВЬ
Вы вот в тех интервью, которые я, когда готовился, читал, смотрел, всегда очень тепло отзываетесь о близких, о родителях. А как вы думаете, насколько ваши воспоминания о детстве, какие-то эпизоды, вот они пересекались с воспоминаниями о вас у ваших близких? И вообще важно ли это, чтобы дети и родители, не просто чтобы были воспоминания, а чтобы они были общими? Или, может, это неизбежно в семье, не знаю. Что вы думаете об этом?
Ну, мне кажется, что и все семьи разные.
Да.
Так как люди разные. Но для чего существует семья? И главное, почему люди все-таки вместе находятся? Конечно, это любовь. А любовь — это тоже Божественное качество. То есть это то, когда человек забывает о себе. Не потому что он себя заставляет это сделать. Ну, иногда надо себя к чему-то принуждать, безусловно, но как бы невольник не богомольник. И важно работать над отношениями. Но вот эта какая-то возможность человека забыть о себе, думая о другом, способность какой-то жертвенности — это тоже огромный путь. Но без этого не может быть ни семьи, ни общества, вообще жизни даже на свете не может быть. И когда любовь угасает, это, конечно, говорит об опасности и семейной жизни, и жизни общественной. И…
Простите, пожалуйста, а с чем это может быть связано, вот когда мы так говорим? Ведь мы за это сегодня часто прячемся: вот, любовь угасла, ну что ж теперь друг друга обманывать. Но это ведь, разве это не нежелание зачастую человека какие-то вот те самые усилия совершать, о которых вы говорите?
Да, это в том числе нежелание. И это часто начинается с какой-то мелочи, когда, может быть, даже вовремя не попросили друг у друга прощения, и дальше это как снежный ком идет. И иногда, к несчастью, он бывает неостановим. Потому что когда начинается: а я тебе докажу, а вот ты еще узнаешь, ты еще поплатишься — в таком духе. Вот если это не остановить в начале, это может быть беда. И потом могут быть, в общем-то, тяжелые последствия. Да, поэтому, конечно, если мы говорим о семье, это постоянная работа. Но она иногда необходима, когда тебе не хочется, а надо сделать. Ну, надо и надо. Но все равно из таких вот взаимных как бы уступок и… Здесь, понимаете, можно стремиться понять другого, когда ты хочешь это сделать. И если все-таки вы уже вместе, значит, тебе хочется понять этого человека. Это как у Пушкина: «Ай да лебедь, дай ей, Боже, / Что и мне, веселье то же». Вот чтобы то, что ты испытываешь, это отражалось в твоем близком человеке. И наоборот. Это, конечно, такой путь, он, как сказать… как и вся жизнь. Это требует жертвы. Даже не то что требует, а любовь — это всегда жертва. Но, если это любовь как отражение Божественного свойства, то это и радость. Даже, я бы сказал, счастье.
А вот, знаете, когда мы говорим все-таки, что любовь, отношения в семье — неважно, отношения супругов или детей и родителей, — они требуют работы, усилия. А при этом мы говорим, что любовь — это дар. Но тогда получается, если дар, то этому нельзя научиться, а если это усилие, то этому нужно стремиться учиться и так далее. Здесь нет какого-то противоречия? Это что, с одной стороны — дар, с другой стороны — результат наших усилий? Или как вы это вот, что вы думаете об этом?
Царство Небесное берется с усилием, и те, кто прилагают усилия, его достигают. Но одновременно одним усилием это достигнуть невозможно. Это в любом случае дар. И даже то, что ты делаешь усилие, видимо, все-таки потому, что ты предощущаешь вот это какое-то вот… ну, необыкновенная радость, то, что люди счастьем называют. И человек часто живет, не потому что он ежедневно испытывает счастье, но потому что знает, что оно есть.
Есть.
Да-да-да. И в Церкви это познаётся вот именно опытным каким-то путем, через молитву. Потому что ведь мы иногда почти уверены в том, что мы не видели глазами. Но тем не менее сердце говорит, что вот здесь тебе хорошо, здесь тебе надо быть. Вот сюда тебе надо стремиться, чтобы избежать страданий. Потому что в человеческой жизни страданий бывает немало. Всё может измениться, если правильно к этим испытаниям, страданиям относиться как к тому, что может тебе дать, вот, знаете, как в нашем храме — «Всех скорбящих Радость». Вот. Ну какая у скорбящих радость? А вот она есть. Вот это все-таки дар. Как Богородица — Радость всех скорбящих, что и Божественный свет, который, в общем-то, непознаваемый, но который мы ощущаем и которого человек ищет через молитву и через творчество тоже, он есть. И когда ты делаешь хотя бы один шаг или два к этому, то уже тебя наполняет радость. Даже через скорбь.
А вот сейчас вы несколько раз произнесли слово «счастье». Это тоже, мне кажется, очень важно, потому что мы как-то его тоже избегаем. Хотя странно думать, что Господь нас сотворил для мучений, чтобы мы страдали, мучились. Есть понимание, почему это происходит. Это, в общем, отдельный большой, может быть, разговор. Но при этом я хочу вот на что обратить внимание. Вы справедливо рассказали, что люди разные, семьи разные. И представление о счастье у нас разное. Вот на сегодняшний день… И вы, кстати сказать, в некоторых интервью я встречал, вы говорили, что вы себя считаете человеком счастливым. А вот ваше представление о счастье, сегодня оно какое? Вот какой вы день к вечеру готовы назвать счастливым, что у меня сегодня был счастливый день? Он из чего будет состоять, ваш счастливый день?
Он иногда может состоять только из того, что я… вот, например, за городом я люблю бывать в нашей деревне и просто пройтись вдоль реки. Потом о чем-то хорошем подумать, вспомнить. Потом посмотреть на цветы, на лес, как меняется освещение от рассвета до заката. И это очень здорово. Ну, это вот такой день, мне кажется, очень всегда может быть счастливым, когда ты просто вот можешь созерцать. Но одновременно и бывают очень счастливые дни, когда церковный праздник. Когда…
Когда некогда посмотреть никуда, нет такой возможности. (Смеется.)
Но тем не менее когда вот служба. Как бы вот… иногда ведь бывает, что тяжело поется. А иногда легко, как-то и получается, и радостно. И потом как-то и общение и с братией, и дома. И благие пожелания. Мне кажется, любой день может быть очень счастливым.
Это замечательный ответ. Спасибо огромное. У нас еще финал. Я хочу вам такую ситуацию предложить. Давайте предположим, что к вам приходит некая группа молодых активных разработчиков всяких там программ, приложений мобильных. И они говорят, что они придумали, разрабатывают точнее, придумали, разрабатывают новое мобильное приложение, например, называется «Духовный помощник», которое будет направлено на то, чтобы молодежь привлечь к церковной жизни, к нашей культуре, ну, самые разнообразные там будут функции. И вас просят записать некий цикл музыкальный духовных композиций, которые будут использованы, но при том понимании, что вот эти какие-то кусочки этих композиций — они будут использоваться, то есть можно будет их послушать, но при этом они будут использоваться для рингтонов, будильника, уведомления. Не «дзыньк» там будет, а какой-то кусочек композиции. То есть вот в таких форматах тоже будет использоваться то, что вы запишете, если согласитесь. Вот, собственно, «согласиться нельзя отказаться» — где вы поставите знак препинания?
После «согласиться».
Согласиться.
Да, согласиться. У нас ведь гласы, первый — это «Спаси, Господи, люди Твоя», например, или шестой — «Царь Небесный», то что церковные люди сразу слышат, они же состоят из довольно коротких таких попевочек, которые называются иногда колена, по смысловой фразе. И если бы в рингтонах звучал первый или шестой глас, мне кажется, это было бы хорошо.
(Смеется.) Хорошо. Спасибо большое. Спасибо вам, спасибо за эту беседу.
Спасибо, Владимир Романович. Был рад очень.
Это был Алексей Пузаков. А мы продолжим писать «парсуны» наших современников через одну неделю.
