Как не расчеловечиться на войне? Парсуна военкора «Вологда» Михаила Сурикова

А вот это вот чувство, переживание, осознание, про которое вы пишете, это было для вас началом веры или на каком-то этапе уже, когда вы были уже человеком верующим, но вот это вот как бы такое открытие?

Это открытие, да. Не в начале. Сейчас вот как раз это, наверное, все больше происходит с тем, что я уже 10 лет как на Донбассе. И в такой обстановке, знаете, чем ближе ты находишься к смерти на войне, тем больше для тебя много что открывается, тем ты становишься чище. Не в плане что у тебя становится меньше грехов, а то, что ты видишь все больше и больше чудес, которые дает Бог, и что Бог есть.

Мне кажется, что это не так просто — получить вот это понимание, что Бог друг и мы должны стать друзьями Богу. И даже вот вы говорите, что понятно, что это связано, конечно, с тем, где вы находитесь много в последнее время.. А вот как вам кажется, насколько вот это движение сегодня вообще в нашем обществе в целом, прежде всего у тех, кто там, но и вообще у всех, кто хоть как-то переживает это, насколько оно происходит, что мы должны вот именно от этого Бога наказывающего двигаться вот в сторону… Насколько вы видите это движение какое-то или нет?

Ну, что касается именно там, где сегодня находятся ребята, в окопах, там это движение есть. На сегодняшний день, именно там, на непокоренном Донбассе, на фронте, опять возрождается та вера, русская, православная, опять поднимается Святая Русь. Там — да, там это видно. И я, знаете, тоже думал перед вашей передачей, вопрос о святости. Так вот, там очень много святых. Именно среди наших ребят. И они — они чувствуют и даже, наверное, больше, чем я, ощущают Бога. Они веруют. Им больше просто нет другой веры и нет другого Помощника, кто поможет им, когда он из этого окопа пойдет на задание либо будет держать оборону. Там ты открываешься полностью. И там ты чувствуешь, кто твой помощник, на кого уповать, кто твой друг. И брат по оружию, и Бог. И вот путь, про который вы говорили, что, конечно, недостаточно только одной войны — понять Бога. Ты обязательно должен быть православным. стремиться к этому, быть православным, христианином. Святое Писание, общение со священниками, исповедь, причастие, молитва — всё это должно быть вместе, как один непоколебимый такой фундамент. Это как в спорте там, ты не можешь на одном упражнении выйти и стать чемпионом мира. Всё должно работать в связке. Так же и здесь. Общение со старцами. Мне посчастливилось, батюшка Илий. Духовно укрепляться, общаться. Это путь православного воина, христианина. Ну, просто многие ребята попадают туда молодыми, на войну. И возможно, у них не было такого пути, как у меня. Но они видят там. Они по возможности когда есть, читают молитвы, Священное Писание. То есть мы его привозим, когда гуманитарный груз. И они берут. Я вижу их глаза. Это неподдельный взгляд. Берет икону Спасителя и берет молитвослов. Он уходит. Уходит к себе, куда-то, где-то, чтобы уединиться, почитать, помолиться. Потому что вера… главное — не потерять веру сейчас. Вера в Бога и вера помогает им выживать, подниматься, идти в атаку, побеждать, находить новые и новые силы.

Но вы же видели, и приезжали, наверное, со священниками, и видели священников, да, там?

Да. На Донбассе да. Очень много. И вы знаете, те, кто сейчас остался там, те, кто служат, те, кто выжил в этой войне, батюшки, отец Виктор, на Донецке, Благовещенский храм, горняк. То есть священники помогают всегда солдатам, они всегда рядом. Молитва, проповедь, исповедь, причастие — всё.

Ну, наверное, вот в таких особых условиях и проповедь какая-то, как-то она по-особому и воспринимается?

По-особому. По-особому, да. Вот даже когда батюшки говорят… Много ведь там тоже не скажешь. Потому что, ну, он тоже понимает, что может всё произойти. Даже преподобный Сергий Радонежский, когда благословил Пересвета и Ослаблю, он же веровал, что останутся в живых. Ну, на всё воля Божья, они исполнили. Пересвет, да, он же погиб, выполняя миссию. Так же и здесь. Больших, так сказать… много не говорят, но говорят по сути. И это тоже трогает за душу, разогревает сердце, так сказать. Самое главное, что наш солдат верующий. И самое главное, что он верит в Бога так, как… Наверное, поэтому нас и не любят, что мы сильны верой, духом. И что Бог с нами, как мы говорим.

А вот, вы уже про спорт сказали. В одном интервью вы говорили, что вера в Бога, в первую очередь, конечно, но и спорт, помогли остаться человеком. А вот что вы имели в виду, когда сказали, что спорт помог остаться человеком?

Это после первой чеченской кампании. Я в 18 лет срочником попал на первую чеченскую кампанию, был командиром стрелкового отделения. Ну и 18-летний парнишка в такое в кровавое мясо войны попал, назовем это так. Пришлось много что пережить, тяжелые очень воспоминания. Я практически не вспоминаю. И тогда, конечно, был очень сложный период восстановления, реабилитации. Вот тогда помог спорт. И естественно, во главу угла — вера в Бога. У меня был всегда на мне, всегда с собой, даже сейчас, церковный поясок «Живый в помощи Вышняго». Вот я говорю просто честно, всегда говорю честно, но здесь — мы все были завшивлены, все были во вшах. Это нормально, в чеченской кампании это нормально, там на второй день уже всё. И как-то снимаем с себя одежду, чтобы там хоть что-то как-то поменять, потому что вшей очень много, они ползают везде. И поясок этот, смотрю, у Шамана, друг мой, у него тоже. Снимаем поясок. Давай посмотрим. А они же везде, вши. И вот я говорю: ни одной гниды даже не было, ни одной вшивенки, ни одной гниды они не оставляли там. Хотя для них… он же весь скомканный. Конечно, да там. Ни одной. Понимаете. И тогда вот момент восстановления после первой чеченской кампании был тяжелый, выход был тяжелый. Не было, как сейчас, такой поддержки, как сейчас это делают от государства, да, участникам СВО. Не было… сказать, что не было духовной поддержки — нет. Церкви всегда работали, и батюшки ждали. И какое бы время тогда ни было, 95–96-й год, но все равно. Здесь, повторю, что на помощь пришли друзья, близкие. Ну и, конечно, вера в Бога. И тогда вот я понял ту заповедь. Наверное, я понял ее еще в Чечне, но до конца не мог ее осознать. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя. Вот это, наверное, самое главное, чем я живу на сегодняшний день. Потому что друзья для меня — это… это вот то святое, про что говорит Бог. Друзья на фронте, друзья в жизни. И они помогли, мама, папа, близкие, родные, выйти. Вот спорт — он заглушал, он помогал собраться, дисциплина, сила воли. Плюс я опять решил выступать на соревнованиях, готовиться. И вновь пришел в такое… в человеческий образ, так можно сказать.

НАДЕЖДА

Вы рассказывали, что у вас в детстве были такие примеры для подражания, там и русские богатыри, и Брюс Ли. А как вы думаете, вот у меня есть такое наблюдение, может быть, я ошибаюсь, что вот сегодня ребятам, по крайней мере я это в студентах вижу, как бы сама вот потребность в героях — она вроде бы не такая, как у нас была. Или я неправ, или все-таки вот потребность в героях, в образцах, она все равно есть. Вот как вам кажется? Вы же много общаетесь, и с молодыми, и с подростками.

Ну, отчасти вы правы. Нужно просто проводить работу. И сейчас же доступность, сейчас все сидят в телефонах, сейчас как бы не до этого. Мы же понимаем, что даже нашу передачу все равно будут смотреть те люди, которым это нужно, это важно. Те, кто… И в молодом поколении такие люди тоже есть.

Тоже есть, конечно.

И вот, слава Богу, может быть, так мне посчастливилось, что я, когда встречаюсь с ребятами, они знают, они знают героев. Они даже знают Брюса Ли, когда я начинаю рассказывать. Они знают святорусских богатырей. Мы общаемся. Они знают героев нашего времени. То есть они видят, слушают рассказы, им интересно. И многие из них увлечены настолько, что, ну, даже я бы, наверное, позавидовал себе вот в том советском времени. Хотя воспитание, я еще раз повторю, у нас семья была такой очень строгой, скажем, в этом плане. То есть я не скажу, что потеряно поколение точно. Я скажу, что наше молодое, юное поколение сегодня оно станет даже лучше, чем мы. У нас сейчас идет показ фильма «Самбист» документального, Игоря Яринских. И вот приходят… Мы думали, что этот фильм будет на все-таки взрослую аудиторию. А представляете, стали приходить дети. Им интересно. Юное поколение смотрит. А фильм больше с духовной стороны, по благословению Святейшего Патриарха Кирилла.

Да, я знаю. Вы участвовали.

Да, я там участвовал. И там же, понимаете, он духовный фильм. Там храмы, молитва. Мы рассказываем о вере. А детям это интересно. Они не уходят. Они смотрят все два часа, не отрываясь. И после этого аплодируют, подходят, задают вопросы. Им интересно, они ждут. Я думаю, что всё слава Богу.

А как вам кажется, а вот, скажем, образ святого, да, даже, ну, какого-то близкого нам, вот как святитель Лука Войно-Ясенецкий, ну, понятный, все-таки не так давно это всё было, вот святой сегодня, он может стать героем для неверующего подростка?

Я думаю, всё будет зависеть от поступков человека и от его правды и честности. Молодое поколение, они, правда, в чем-то даже нас превосходят. Да и всегда ведь человек, который, ну… малые дети — они всегда всё чувствуют, видят.

Да.

И поэтому здесь всё будет зависеть от того, насколько мы будем честны перед ними. Вот этот же герой, этот образ, которого, например, мы возносим духовно, это может быть ведь и герой СВО. Не обязательно, что сразу же, то есть он сразу пошел и стал Пересветом. Либо это может быть какой-то врач или еще кто-то. Или даже тот же батюшка, которые там старец, потом станет он для всех для нас святым. Но в первую очередь, чтобы была честность. Они это видят. Неподкупная честность, правдивость и искренность. Когда я с ними общаюсь, вот даже мы в Донецке общались с ребятами, и они в конце, я уже так устал, часа, наверное, три общались, и такой простой мне в конце задают вопрос. Они знают, что я очень люблю фильм «Брат». Они говорят… И один задает парнишка когда, а я уже так устал. Он говорит: «Так в чем сила, брат?» Я беру паузу. Беру паузу, чтобы ответить. И я говорю: «Сила в правде». И весь зал: «Сила в правде». Вот. То есть это правда. (Смеются.)

Ну, это на одной волне, значит.

Да. Для них это важно, чтобы они видели, чувствовали. Я думаю, они даже больше, чем мы с вами, смогут создать героев, которых мы видим с вами. Они видят больше героев.

Михаил Юрьевич, а вот про правду такой вопрос, ну, для меня, например, сложный. Тут у вас просто лучше, я думаю, вы это чувствуете, понимаете, и опыта у вас больше в этом.. То есть вопрос правды… ну, тут как бы не возразишь вам. Но не всякая же правда, не всегда должна быть, может быть, сказана, да? И второе, если можно, я сразу задам второй вопрос, поскольку, я думаю, тоже вам это близко, ведь у вас там и стихи есть, и всё. Вот мне Марина Ахмедова говорила, она тоже очень много была на Донбассе. Она сказала, что правда в художественной форме может подействовать сильнее, чем какая-то документальная правда. И она говорит, что тут на нее лично вот что-то талантливо написанное — оно сильнее задевает, чем просто… ну, всякое там приходилось видеть. Вот, собственно, два вопроса. Всегда ли всю правду надо говорить? И можно ли надеяться, что даже про ту же СВО мы еще получим какое-то… Ну, как вот военная проза после войны появилась. Это же великие есть произведения, и они очень сильно на нас повлияли. Вот такие два вопроса.

Ну да. Русская поэзия, я думаю, сейчас как раз возрождается на войне. Это ко второму вопросу. Я полностью согласен с ней, что вот такие художественные рассказы — они уже влияют. То есть вот мы пишем, еще вот есть, да, писатели. То есть они, конечно же, лучше влияют и на общество, и ребятам проще читать и всё это представлять, видеть и понимать. Это что касается этого вопроса. А что касается правды, ну, опять же, мы должны понимать, что это за правда. Есть правда духовная, есть правда земная. Духовная — это вот как раз то, что «не в силе Бог, а в правде». То, что Александр Невский с этой правдой шел, побеждал и освобождал нашу великую Россию. Есть правда земная. Она у каждого своя. Это так. У каждого своя боль, у каждого своя правда, у каждого свой взгляд. Но есть, так сказать, вот здесь самый сложный вопрос, как соединить духовную правду…

Со своей.

…да, с земной честностью, так назовем. Вот это сложный вопрос. И тут самое главное, чтобы земная честность не приносила боль, а исцеляла. Вот нужно как доносить правду. Нам главное и Бога не обмануть, то есть мы говорим о духовной правде и о правде, которая происходит, и не сломать ближнего своего горькой правдой. Вот здесь вот это тонкая грань. Тонкая грань. Ведь человек правды, о которой я вам говорю, в моем понимании, — это не тот, который рубит правдой, понимаете.

Бесконечно, да.

Да-да-да. А это человек, который стоит на стыке — ногами на земле, а сердцем в небе. Вот тогда да, это будет горькая правда, это будет тяжелый путь. Да, иногда она будет неудобная правда. Но она заставляет тебя оставаться человеком, и она ведет тебя к спасению. Самое главное здесь, на земле, нам спастись. То есть на сегодняшний день, говоря про правду военного, неизбежность войны — она уже есть, она идет. Это говорит тоже о том, что мы не доносили всю правду. Поэтому война уже идет пятый год. Это правда. То, что говорить о духовном, у нас еще есть шанс спастись. У нас есть всё, для того чтобы победить. Если мы берем сейчас Украину, когда началась эта война, они отошли от Бога. Все войны от того, что мы отходим от Бога. Они отошли от Бога, безбожество, сатанизм. Более семидесяти сект зашло туда, когда началась вот… майдан, и всё остальное. Мы стоим за свою землю, за Святую Русь. Бог нам даровал духовный меч. Но теперь от нас зависит, какой силы будет удар этого духовного меча, какое покаяние мы принесем, еак мы повернемся к Богу. Мы сможем осознать, что мы близки к Богу или далеки? Да, последний оплот, великая Россия, осталась на земле. Везде, посмотрите, идет безбожество, разврат и в семьях, и в странах, городах и селах — везде. Великая Россия стоит. Против нее сейчас воюют все. Но чтобы нам победить, мы должны стать не просто крепкими духом и объединиться, мы должны так же, как наши святые, как наши воины, обладать не только благородством, но и покаяться, иметь покаяние. Через покаяние Бог будет с нами, как мы говорим. Через покаяние победа будет за нами. На сегодняшний день, я вижу только одно спасение, когда меня спрашивают как военного корреспондента, какое оружие можно применить, чтобы завершить эту войну, чтобы мы переломили хребет врагу, переломили ход боевых действий. Потому что против нас больше 50 стран, блок НАТО, Америка. Только одно. Суворов: «Молитесь Богу, от Него победа». Я не вижу на сегодняшний день ничего больше. Никакого оружия, ни тактического, ни ядерного, никакое. Никакая помощь нам со стороны или где-то. «Молитесь Богу, от Него победа».

ТЕРПЕНИЕ

Понятно, что любой человек, который спортом серьезно занимался, а вы более чем серьезно занимались и занимаетесь, про терпение всё ясно. Но у меня вот смотрите какой вопрос. Все-таки человек в спорте терпит, чтобы стать первым, чтобы победить, чтобы там какое-то место занять, чтобы, я не знаю, норматив сдать. Когда он становится христианином или если он христианин, у него появляется еще другое измерение. А вот они могут конфликтовать, вот эти вещи? Потому что стать первым — тщеславишься. Ну и вообще, и в себе, вам приходилось с собой как-то бороться здесь? Потому что просто перечислить ваши достижения — уже как-то, знаете, уже красиво.

Да. Ну, конечно, они борются внутри. Я думаю, у каждого спортсмена, ну и раз мы сейчас говорим про меня, то, конечно, эта борьба также была и у меня. Первые два-три дня, конечно, я в такой эйфории: я чемпион. И где-то даже, наверное, проскакивала гордость за те достижения. Но я себя всегда воспитывал как. То есть ты сошел с пьедестала — всё, ты должен уже переключиться и готовиться уже к следующим турнирам. Потому что ну день-два я брал себе отдыха, максимум и уже потом снова начинал готовиться к соревнованиям: увеличивал нагрузки, смотрел, где слабые места у меня. То есть я всё подтягивал, уже заново готовил тренировочный процесс, включался в него полностью. Ну и, чтобы не заболеть звездной болезнью, опять же помогали друзья. То есть те тяжелые, усердные, упорные тренировки, где ты постоянно участвуешь в боях, где тебя там на тренировках месят, борют, душат. Поэтому как бы долго чемпионом быть не приходилось. (Смеются.) Так что борьба — она всегда идет, есть. Это что касается терпения. Ну а так в спорте, конечно, закаляется терпение. Вот такая интересная история, когда занимался, еще маленький был, про терпение. И вот мы делаем — пятница — спарринги, тренер нас тренирует. И после спаррингов у нас пресс. А пресс мы делали планку и держали. И вот говорит: «Кто последний уронит ножки на пол, тот станет чемпионом мира». А это была Вологда. Ну, а тогда чего там, у нас Советский Союз, уже как раз распад был. И тогда две-три секции всего в Вологде было. И тогда, чтобы куда-то попасть, на какие-то большие соревнования, ну, это было нереально. А мы всегда тренировались со старшей группой. И я очень захотел стать чемпионом мира. И уронил ноги последний. Ребята в душе потом, старшаки подходят: «Ну, чего, думаешь, когда-нибудь станешь чемпионом мира?» Я говорю: «Стану». Они говорят: «Ну, посмотрим». (Смеются.) Вот, такое.

Да, видите, как это…

Да, и стал потом. Всё слава Богу.

Понятно, что человек в каких-то экстремальных ситуациях — спортивной или вот, не дай Бог, и военной, — он раскрывается, проявляется, и плохое, и хорошее проявляется. У меня был недавно гость, у него есть некоторый тоже опыт участия в боевых действиях, и я у него спросил, вот что тяжелее: в какой-то экстремальной ситуации себя проявить или в такой в рутинной. И он мне сказал, я просто до этого никогда не слышал, он говорил: ну, конечно, понятно, что вот то, что мы называем подвигом, да, конечно, это безусловно. Но это порой легче, потому что это вот одномоментное. А когда ты в окопе сидишь — месяц, два, три, он говорит, тут есть такое выражение, что, говорит: «Кто побеждает?  Кто бриться не перестаёт». Ну, потому что, как вы сказали, когда ситуация такая, то есть это же просто представить себе: ты в квартирке пошел в любой момент, в туалет сходил, еще что.

Да.

А тут ты раз… И он говорит: вот кто вот это выдерживает, тот, действительно, вот тут характер проявляется. Вот вы бы скорее с этим согласились или нет? Ну, я понимаю, что и то, и то сложно, да. И поступок какой-то совершить, и выдерживать вот это на длине.

Ну, для меня чем сложнее, тем легче. Вот я живу так, по такому принципу. То есть для меня, например, если ситуация — она более легкая, то я могу немножко начать плавать. Меня надо так взбодрить сразу. Поэтому я иной раз, если рядом нет, кто может, я сам себя там бодрю. (Смеются.) Для меня чем сложнее, тем легче. Но, если говорить про вот… Сложнее терпеть, когда длинная… Когда ты сидишь по три-четыре месяца в окопе, когда ты уже гниешь, когда сырость, когда ты не можешь помыться. Вши, крысы, мыши, на тебе тут всё везде. Это сложнее. Сложнее. Но постепенно, я думаю, накапливается сложность во всем. Если мы берем войну, то там сложно везде. То есть тут даже героический подвиг, любой, если там вот мимолетно где-то там, может… Есть ребята, которые зашли только-только, подписали контракт, они уже служат. Несколько дней прошло — они после подготовки, они сразу попадают в бой и совершают какой-то подвиг. Для них это тоже сложно. Он может быть даже ранен или прошел, всё, без царапин. Но это тоже такое очень большое испытание. Но все же, все же я считаю, что… и вижу как военный корреспондент, на полях сражений: тяжелее, когда ты… в длину. Это сложнее. Сложнее, все равно психологически сложнее.

А вот интересно очень вы сказали, что чем сложнее, тем легче. Вот в этом смысле я вдруг вспомнил. У меня был гость. Я вообще ему другой вопрос задавал — ну, скажем, про религиозную жизнь. Он постарше нас. И я у него спросил, когда было сложнее: в Советском Союзе, когда всё запрещалось и так далее, или сейчас, когда вроде у нас всё разрешено, вот когда быть сложнее христианином? И он тоже тогда сказал, что чем сложнее, тем легче. Такое вот, получается, что у нас, правда, сегодня все возможности есть. И что? Где?

Да.

И вот мы, опять же если бы не война там, пошли бы мы все в храм, люди?

Вот. Тоже вопрос, да. Пошли бы мы все в храм? Стали бы мы задумываться о Боге, о покаянии, о исповеди, о молитвах, о чтении Святых Писаний?

Да.

Стали бы мы обращать внимание, что у нас на теле крестик? Да. Бог попускает тоже ведь войны и для безбожников, и для того, чтобы укрепить тех, кто на правильном пути или, так сказать, идет по этому пути.

ПРОЩЕНИЕ

Может быть, христианство — это единственная вера, где на прощении делается такой прямо восклицательный знак. А вот для вас лично эта тема, насколько она сложная? Особенно сейчас, когда… у нас есть противник. И мы же понимаем, что мы все равно не можем сказать: мы всех прощаем вот, а здесь не прощаем. Здесь прощаю, здесь не прощаю. То есть эта все равно тема перед нами встанет. Вот что вы думаете об этом всем? Как вы это переживаете всё?

Ну да, прощение вот именно сейчас, в такое время, — это сложный вопрос. Сложный вопрос, но, наверное, вернусь к своему детству. Отец учил правде и учил, чтобы я умел прощать. Вот это самое главное. Вот я тогда, мне было сложно, например, может быть, быть совершенно честным, как вот он учил. А тем более прощать — это было вообще непонятно для меня. Как можно простить там, кто тебя огорчил там, обидел, ударил. Как, ну дворовые ребята постоянно там где-то хулиганят. А он учил, что нужно уметь прощать. В этом вся сокрыта любовь, высшая степень любви. И я как учусь. Я понимаю, что, если я до конца не могу простить, я боюсь потерять Бога. Вот просто я вот сейчас отдельно говорю: я боюсь потерять Бога. Вот эту нить с Ним, которую, возможно, я чувствую, да, вот, может быть, для себя как-то по-особому. Но если я не смогу простить, раз простить, два  или просто оставить какой-то камень в душе, во-первых, сложно будет прийти на исповедь перед священником. Тем более пойти на причастие. Ты уже обманываешь — и священника, и Бога, сам себя обманул. Поэтому я стараюсь и делаю все возможное, чтобы прощать. Ищу в этом тоже Промысел Божий. На все воля Божья. Тоже ищу Промысел Божий, почему это произошло: кто-то тебя обидел, огорчил, или что-то произошло, или это, может быть, ты кого-то обидел. Еще отец учил, что, если ты сам кого-то обидел, подойди, извинись. Вот это, наверное, еще даже сложнее сделать. То есть, ну, мы же всем там считаем себя всегда правыми. Вот это он прямо всегда: то есть ты должен уметь говорить слово «извини». И это вот у меня стало, то есть и прости, извини. Может быть, всё как-то это складывается. И я, наверное, еще научился прощать после чеченской кампании. Тогда я долгое время, еще раз говорю, это был такой момент, очень тяжело было выходить. И конечно, тогда я, наверное, практически не прощал. Были большие… ну, много бесед со священниками. Объясняли, рассказывали, что как. Что у нашего святорусского богатыря во главу угла всегда стояло благородство. Приводили пример Александра Невского, когда он отпустил пленных, и много других примеров. И я думаю, что здесь прощение тоже будет стоять во главу угла, в этой войне. Особенно я говорю про наш братский народ, с которым сейчас идет война. И нам придется научиться прощать. И нам придется простить после победы, нашей победы, великой, большой победы, даже для того, чтобы показать Богу свою правду, свою искренность и показать святость нашей земли, Святой Руси. Ведь не зря называют Святая Русь. И большой сонм святых. И много чудес. И народ у нас очень отзывчивый, верующий. Но еще то, что мы умеем прощать. Вот правда скажешь, что восклицательный знак. Мы умеем прощать. Мы идем на прощение, мы просим прощения. И мы просим это искренне, мы просим это слезно. Если посмотреть, ведь даже в храмах многие мужчины стоят — и у них текут слезы. В этой большой войне, которая покажет, кто ты есть на самом деле: верующий ты, православный христианин или безбожник, предатель, трус. И мы научимся верить, мы научимся надеяться, мы научимся любить заново. Искренне любить. Понимать, что любовь — это Бог. И мы, прежде чем всё это сделать, научимся прощать. Через прощение, любовь придет та духовная победа, которую все мы ждем. А только с духовной победой, еще раз повторюсь, мы сможем поднять этот меч и поставить большую точку в этой войне. И уже спокойно говорить: наше дело правое, победа за нами, Бог с нами.

Бог всегда с нами. Главное, чтобы мы были с Богом.

Да, точно. А вот если вернуться к тому, о чем мы начали уже говорить, вот про роль священников, про то, что священники, наши отцы, делают, с ребятами когда общаются. По-моему, кстати, вот как раз Александр Сергеевич Ходаковский говорил. Он говорит: вот зачем священник на войне? Понятно, что человек каждый день может погибнуть, конечно, ему важна духовная поддержка, всё. А он говорит, что человек может и расчеловечиться на войне. Я правильно понимаю, что и здесь священник действительно важен? Ну, поддержать своим присутствием, может быть, иногда даже не обязательно словом, вот именно про это, да? Чтобы человек понимал, что, как бы что бы ни происходило, а все равно — прощение, любовь.

Да. Роль священников на войне — она велика. И ребята видят в нем ведь еще и островок такой спасения. То есть они понимают, что через священника они тоже общаются с Богом. И они видят… в нем они видят даже свой дом. Они видят нашу Россию, они видят спасение, они видят добрые слова, слышат от него. Это тоже важно. Человек Божий, который присутствует с ними, священник, он не побоялся, он пришел на фронт вместе с ними. Для них это очень важно. И он тоже дает дополнительные силы, духовные силы, как вот Сергий Радонежский давал воинам. Так же и здесь. Каждый из них, как Сергий Радонежский, там, на полях сражений, помогает нам.

А мне, кстати, говорили, я не знаю, вот вы с этим сталкивались или нет, что, даже когда в госпиталях ребята раненые, что для многих, собственно, единственный человек, с которым они могут поговорить или легче всего, — это все-таки священник. Потому что сейчас там и психологи есть, и всё, но мы как-то не очень к этому привыкли, то есть не так просто начать этот разговор. А вот со священником все-таки чаще всего да, говорят.

Со священником — да. Как раз я сейчас и почему затронул тему дома. То есть они даже просто вот могут пообщаться. Да, о домашних там. Это даже может не исповедь быть, а такой разговор. А бойцу легче, легче. Он высказался. И он верит, он верит, что вот, всё, батюшка здесь, всё слава Богу. Батюшка всё услышал. Даже где-то записочку они отдали, письмо или что-то еще. Потому что есть не только те, кто пишут сейчас в телефонах, а есть и такие письма пишут. До сих пор, то есть как и раньше. Я сам люблю писать такие письма, на листочке отправлять. Это здорово. Тоже такая небольшая история. И память. Все-таки читать письмо намного приятнее.

Ну конечно, да.

Поэтому, даже просто пообщавшись с ним, для них это очень большая мотивация. Это укрепление духа и поднятие такого воинского духа.

Я, кстати, видел много раз, когда ребята тоже школьники пишут, да. Это же тоже письма. Ну, такие вот, как настоящие.

Да. Это здорово. Вот эти письма. Я хочу вам сказать, не знаю, может, вам уже рассказывали ребята, кто здесь был, военные, что у каждого бойца, практически у каждого бойца здесь вот (показывает на область сердца) письмо от детей. Потому что там нет ни света, ничего вообще. То есть да, ты сидишь в окопе. И просто ночь. Сейчас вот раз, выключить свет — и вот мы в таких условиях. И нет ни Интернета, ничего, то есть да, когда ты выполняешь поставленную задачу. И вот берешь письмо и читаешь его. Вот это такой вот островок дома тоже. Да, ты читаешь. Наполняет тебя силами, теплом, уютом. Делишься письмами. То есть тебе кто-то даст свое, ты почитаешь. И вот письма — это очень важно. То, что делают наши дети, ребята, пишут письма — они тоже как молитва. Такая опора. Для солдат очень важно.

ЛЮБОВЬ

Вы много раз уже сегодня вспоминали про отца. Вообще удивительно всё, что вы рассказываете. То есть, в принципе, вам всё рассказали, вам папа всё рассказал, всё, что надо. И к сожалению, далеко не каждый пацан в детстве такое воспитание получил. А вот что вы чаще всего вспоминаете про детство, про семью?

Отцовскую любовь и мамы, мамы любовь. Мама, слава Богу, жива. Папа почил, Царствие Небесное. Отцовскую любовь, заботу такую настоящую чаще всего вспоминаю. Вспоминаю его рассказы, как мы читали всегда, он меня учил, про святорусских богатырей. Всегда в пример их ставил. Хотя я первое время противился, говорил, что Брюс Ли самый лучший. (Смеются.)

Ну, он быстрый, быстрый был.

Да-да, быстрый. Мне было всё сказано и доказано. Я вспоминаю это. Вспоминаю, как играли с ним футбол, теннис. У нас прямо во дворе, деревянный дом был, теннис стоял, футбол, тренировались спортом. То есть он сразу приучал. Ходили на охоту. Ну, он везде меня брал, везде, где возможность была. На охоту поедем на субботу-воскресенье, он возьмет. А в субботу, к примеру, в школе уроки. А я с уроков ушел. Мне хорошо. (Смеются.) Я с папой в лесу, на охоте. Здорово. Такую вот любовь, заботу отца и мамы. Когда мне тяжело, я вспоминаю папу, как он всегда учил, что нужно не сдаваться. Не сдаваться никогда, сынок. Всегда идти вперед. Нет слова «не хочу», нет слова «не могу», есть слово «надо».

А вот, наверное, интересно, ведь в детстве не всё воспринимаетсяэто, а потом, наверное, оно… то есть оно все равно запоминается, а потом как-то прорастает.

Да. Что-то было здесь внутри, не вспоминалось. Что-то вот вспомнилось, когда была первая чеченская кампания. Потом вот, уже когда сейчас здесь, на Донбассе, много что открылось, вспомнилось. И я стал, правда, по-другому не то что ценить наши отношения с папой и с мамой, наверное, еще больше любить их.

Знаете, я вот хочу еще с вами поделиться вот таким размышлением. Мне батюшка один сказал, который занимается теми, кто в тюрьме, окормляет их. И он говорит… ну, там же разные люди, самые разные. Но что их всех объединяет. Их, говорит, всех недолюбили. То есть, грубо говоря, если ты не получил опыта любви, то оно может проявиться даже в преступлении в каком-то. А возвращаясь к тому, что сегодня мы уже с вами говорили про нас, что с нами происходит. Вы видите эту проблему, что, может быть, действительно, то, что в семьях недодается любовь, и поэтому у нас и парни растут не такими, как хотелось бы, и девчонки? Что это, в общем, по большому счету, может быть глубинно связано с отсутствием любви или с недостатком любви.

Я с вами согласен полностью. Как бы строго ни воспитывал меня папа, я понимал, что это нужно мне. И вот все равно, я еще раз повторюсь, та любовь, та забота, ну, ее просто сложно передать чувствами. То есть он всегда меня везде брал, внимание обращал, воспитывал. Всегда всё по-доброму, играли, всё у нас было так по-дружески, так сказать. И вот этот опыт я перенял. У меня сейчас дочка. И вот я знаю, что тоже где-то там можно поругать, поднять руку. Ну, это есть в семьях, я говорю сейчас откровенно. Я дал себе слово, что я буду воспитывать ее так же, как воспитывал меня папа. Что я ни разу ее не ударю и не подниму голос. Мы с первых дней, как она уже стала вот со мной ходить в храм, ну, где-то, наверное, лет с семи начал ее брать. То есть она потом уже помогала мне читать молитвы. Начал воспитывать ее в таком вот духе. И я доволен тем, что… сейчас ей уже 21 год, папа ни разу не ругал, не поднимал руки. И мы живем в любви, именно в такой любви, как, наверное, как православные, как сказать правильнее. Даже когда она получила первую двойку, какой бы папа ни был добрый, но папа все равно для нее кажется папой. Мне позвонила жена, что Ангелина получила двойку. Она отличница была. Я говорю: «Ну и чего?» — «Ну, она боится прийти домой». Я вообще не понимаю. Пусть приходит. Да, что такого. Папа…(Смеются.)

Подвела папу, да?

Да. Папа сделал небольшой сюрприз. Она приходит. Я ее встречаю, говорю: «Доча, привет». Она говорит: «Привет». Я говорю: «Поздравляю тебя». Она: «С чем?» Я говорю: «Как, первая двойка, ты чего — праздник! Я тебе купил торт, лимонад. Всё». Она говорит: «Папа, ну хватит, я сейчас получу три пятерки и всё исправлю». Я говорю: «Дочь, вообще прекрасно. Мы еще должны получить единицу, тройку и четверку, ты чего».

Полный комплект, да. (Смеется.)

Всё, мы, вот… папа купил торт, мы поели. Отпраздновали первую двойку.

Кстати, классный совет очень, мне кажется, такой, надо взять на вооружение: праздник первой двойки. Я про дочь хотел у вас спросить. Потому что я вот, когда готовился и читал, вы очень всегда так трогательно говорите. Вы помните свои такие ощущения, когда вот вы поняли, что вы отец? Что это изменило в жизни? Можно это как-то описать? Или это не поддается, так сказать…

Поменялось кардинально всё. То есть папа стал становиться еще старше, мудрее, больше любить. И я, правда, ощутил себя отцом, когда появилась дочка. И я, наверное, по-другому начал смотреть на жизнь, наверное, больше искать счастливых моментов и уже думать не только для себя, как вот да, там жить, и для близких друзей — понятно, что это всё во главу угла. Но я уже начал жить для маленького ребенка. Тот, кто твоя плоть, твое продолжение. Для меня поменялось много что. Я стал более смиренным, терпеливым. Это тоже повлияло. Заботливым. И наверное, научился еще больше любить. Потому что дочку… Она всегда с папой всё везде была. Тоже спала там, ходила, всё везде: папа, папа, папа. Папа, даже если, например, вечером мы там куда-то ездили отдыхали, мы всегда молились, утром и вечером. Тут мы на отдыхе, покатались, вечером погуляли. Я прихожу, уставший, ложусь. Она: «Папа, ты молился вечером?» Я говорю: «Так, вот это воспитал». (Смеются.)

Всё уже, да-да-да.

«Давай, ты иди молись, потому что я уже помолилась». Я говорю: «Надо было дождаться папу». Папа тоже сразу выкрутился. Я говорю: «Хорошо, всё, пошел». А она смотрит.

А вот у меня был один гость. Он сказал, что пацанов надо воспитывать, а дочек надо, мол, просто любить. Но были и те, кто с этим не соглашался, говорил, что всех надо воспитывать. Вот вам как кажется? Нет, понятно, что мальчиков и девочек по-разному, конечно.

По-разному.

Да. Но все-таки вот вы скорее согласитесь с тем, что девочек достаточно просто любить? Или все-таки все равно воспитание должно быть?

Ну, я думаю, что воспитание должно быть по-любому, конечно. Просто в какой трактовке ты будешь это всё преподносить, как ты будешь это говорить. Можно сказать, не знаю, с криком. Можно несколько раз обратить просто на это внимание, что, доченька, ну вот, посуда грязная, ты видишь, я тоже сейчас не успеваю, работаю. Либо самому вымыть и показать примером. То есть да. А можно прийти, накричать, сказать, что у нас грязная посуда, никто не убирается, и… Ну, просто ведь она тоже ребенок, и как она отреагирует. И ведь зачем расстраивать, когда можно добрым поступком. Я считаю, что всё можно делать через любовь. А что касается пацанов, ну, у меня, к сожалению, нет, конечно. Я бы очень хотел, чтобы был пацан тоже. Воспитать такого бойца, чемпиона. Но… сейчас немножко отвлекусь. Как мне сказали ребята, я еще когда до СВО и тренировал, и у меня вот дети, с кем я тренировался, говорят: «Дядя Миша, ну, у тебя вот мы зато есть. Вот твои дети». (Смеются.)

В каком-то смысле, конечно, да.

А так, думаю, что тоже можно воспитать своим примером. Если, например, ты хочешь воспитать его защитником Отечества, спортсменом, достойным мужчиной — с утра проснулись, вместе встали, пробежались, потренировались. То есть вести тоже такой образ, здоровый образ жизни, который, в принципе, я думаю, и основываясь, опираясь на любовь и веру в Богу, молитву, поход в храм. Вот я думаю, что особо и не нужно где-то поднимать руку или быть таким суровым папой.

Ну что, у нас еще финал. Представьте, что к вам приходит кто-то из ваших как раз вот подопечных, подростков, но из неверующей семьи. И вот он сам тоже неверующий, но он с какими-то ребятами познакомился. И он вам говорит: «Дядя Миша, они все идут креститься. И я тоже хочу с ними пойти. Ну, я, конечно, сам особо-то всё это не очень понимаю. Но это вроде круто, модно, пацаны идут, и я с ними пойду. Вот что вы мне скажете?» «Поддержать нельзя отложить» — где вы поставите здесь запятую?

Однозначно поддержу. Поддержать. И займусь этим мальчиком.

(Смеется.) Чтобы он всё понял.

Да, чтобы он всё понял. Его порыв — это уже большой шаг на пути к вере. Нужно просто объяснить, пообщаться с ним. И может быть, для этого Бог и послал его ко мне, он пришел именно ко мне. На всё воля Божья. А если я сейчас его оттолкну, потом…

Нам потом еще отвечать придется.

Да. Потом нам еще будет один ответ держать.

Спасибо огромное. Спасибо, Михаил Юрьевич, вам за наш разговор и вообще за то, что вы делаете. Очень вам признателен.

Это был Михаил Суриков. А мы продолжим писать «парсуны» наших современников через одну неделю.