Византийский дневник Кристины Кампо

Архивный материал

Речь идет об известной итальянкой поэтессе Кристине КАМПО. И в ее “Византийском дневнике” видно, как потрясен человек красотой и силой православного богослужения. Невольно вспоминаешь о послах князя Владимира, которые, посетив храм Святой Софии в Константинополе, говорили: “Не знаем, на земле мы были или на небе”. Казалось бы — назидательная легенда тысячелетней давности. Но с Кристиной Кампо случилось то же самое.

То же — но с существенным (и говорящим нечто важное о Православии) замечанием. Стихи Кампо — это именно католический взгляд, где на первый план выходит эмоциональное, душевное переживание. Православная же традиция, стремясь к большей духовной глубине, настаивает на трезвении и сдержанности чувств.

Кристина Кампо (литературный псевдоним Виттории Гуэррини) родилась в Болонье в 1923 году в семье известного итальянского композитора. Болезнь сердца помешала Кристине посещать школу, но частные учителя и чтение книг помогли получить прекрасное домашнее образование.

Уже после войны во Флоренции у нее появляется много друзей-иностранцев, поэтов и музыкантов, в том числе и из Германии. По воспоминаниям современников, Кристина была маленькая, живая и умная девушка с излучающими свет глазами. Стараясь держаться в тени, она, тем не менее, притягивала к себе многих близких ей по духу людей высокой европейской культуры. В это время Кристина пишет многочисленные критические заметки, статьи, эссе и много переводит. Благодаря ее переводам итальянцы впервые познакомились с произведениями Вирджинии Вульф, Эмили Дикинсон, Джона Донна.

В 1950 году Кристина открыла для себя творчество Симоны Вайль. Нескрываемое восхищение французской писательницей-философом Кристина пронесет через всю жизнь. В конце 50-х, переехав в Рим, Кристина плодотворно сотрудничает с итальянским радио “РАИ”, работает в литературно-художественной редакции, рецензирует книги и поэтические сборники. В числе ее любимых писателей и поэтов — Гофманшталь, Лоуренс и Эмили Дикинсон, Чехов и Пастернак.

В одном из писем, датированных 1972 годом, Кристина Кампо приоткрывает завесу над своим отношением к религии: “У моих родителей не было глубоких религиозных убеждений. Моя мама — концертмейстер, христианка по духу и жизненным правилам, однако с Церковью она практически не соприкасалась. Мой отец — известный композитор и писатель, ощутил себя христианином лишь на смертном одре. Справедливость требует воздать должное моим родителям: они честно пытались отдать меня в частное училище с правильным религиозным курсом. Увы, в нем я получила еще меньше христианского воспитания, чем в собственном доме. Впоследствии, имея призвание к творчеству, я вращалась в интеллектуальных кругах, где познакомилась со многими замечательными, отзывчивыми и благородными людьми. Однако религиозные настроения в этих кругах также отсутствовали”.

Однако уже в юные годы Кристина обрела опыт религиозных переживаний, которые особенно усилились под влиянием произведений Симоны Вайль. С годами в ней проснулся интерес к религии. Главным образом ее привлекала художественная сторона богослужения, очаровывала атмосфера святых мест. Неизвестно, когда именно произошло обращение. Лишь своей близкой подруге Джузеппине Адзаро, профессору эстетики Римского университета, она в порыве откровенности однажды рассказала о своем прозрении, о том чудесном мгновении, когда все пред ней предстало в ином, исполненном внутреннего смысла, свете. Год спустя, в 1966 году, Кристина сделает запись в своем дневнике: “Известны случаи обращения, последовавшего за словом проповеди, иногда искра веры разгорается благодаря лишь одному литургическому жесту. Я знакома с человеком, вставшим на путь веры после того, как он увидел двух монахов, сначала глубоко преклонившихся перед алтарем, а затем поклонившихся друг другу”.

Отныне Кристина все чаще молится в церкви. В 1965 году она присутствует на всенощной в церкви Сант-Ансельмо. В огромном Риме это совсем неприметная, уютная, с темными старинными сводами, украшенная мозаикой древняя церковь византийской постройки. Когда Кристина входила в храм, один из монахов, имени которого ей так и не довелось узнать, осенил ее крестным знамением. Кристину до глубины души тронула красота грегорианского пения — древнейшего вида пения христианской церкви.

Со временем Кристина становится душой движения за сохранение в неприкосновенности богослужения на латинском языке и амвросианского пения, сформировавшего грегорианский хорал. В 1966 году она собирает подписи (к адресованному Папе письму) знаменитых деятелей культуры и искусства в защиту священной старины.

Однажды Кристина зашла в одну из православных церквей в Риме. В этом храме она открыла для себя сокровища византийского обряда. Кристина была покорена неповторимой торжественностью богослужения, богатством священнических риз и облачений, величавой торжественностью древней славянской речи. Кристина стала регулярно посещать богослужения в православном храме, возжигать свечи перед древними византийскими иконами, молиться перед иконостасом, восхищаться светоносностью византийских мозаик. “Думаю, — сообщает она близкой подруге, — что только славяно-византийская литургия, благодаря своей особой светоносности, в состоянии ввести дух человеческий в новое измерение”.

Соприкосновение с православной Литургией для Кристины стало также первой встречей с Россией. Разумеется, она и прежде хорошо знала русскую литературу, поэзию и музыку. Однако на этот раз внимание ее привлекли труды русских религиозных писателей, в частности, о. Павла Флоренского. Вскоре она получила долгожданную посылку из Москвы. В ней был иллюстрированный каталог русских икон. Кристина подолгу и с любовью вглядывалась в лики, чье совершенство навечно запечатлели русские иконописцы. Она трепетно восхищалась каждым жестом, каждой фигурой, сценой, созданной подвижническим трудом художников при строжайшем соблюдении канонов первоначально византийского, а затем и древнерусского искусства. Ее взгляд долго задерживался на иконе, изображающей таинственную женскую фигуру, облаченную в красное и увенчанную короной. Это был образ Софии Премудрости Божьей. Джузеппина Адзаро вспоминает: “Открытие русской духовности наложило отпечаток на всю ее жизнь… Она интуитивно почувствовала, что русская духовность может стать источником энергии для европейской цивилизации. Она зажгла в наших душах пламя, что что определило последующую деятельность многих из нас”.

С особенной силой и проникновенностью религиозные переживания Кристины Кампо выражены в стихах ее “Византийского дневника”. Кристина творит, дабы свидетельствовать о России Италии и Европе и пусть хотя бы на мгновение приблизиться к невыразимой красоте православной Литургии, глубина и величие которой предстали перед ней в последние годы жизни. В 1977 году сердце Кристины Кампо перестало биться.

 

Византийский дневник

(публикуется в отрывках)

II

Один за другим зажигаются лики

древней как время

вселенной икон,

день претворяется в ночь,

звезды и снег,

мрак претворяется в розы,

розы, прозрачней росы.

И пламя взрывается, как целованье

иконы,

и поцелуй распускается розой,

к небу стремится лимфа земли,

в горнюю высь — дыханье любви.

Но Луна здесь

взрывается Солнцем,

Луна разрождается Солнцем.

С тяжелым дождем

мира иного сплетается

шелест сладчайший далматики этого

мира,

гордый полет покрывал,

невыразимо неведомый миру.

Тревожные вскрики, призывы

ангелов направляющих:

Двери! Двери!

Елицы оглашеннии изыдите!

Трижды благословенный гимн,

Трижды божественна молния

богословская Херувимов,

приказано бросить, стряхнуть

и забыть

всякое житейское попечение.

Елицы оглашеннии изыдите!

О властное благоуханье,

масло розы болгарской,

что таинственно приоткрывает

между ресниц увлажненных глаза

разума, сердца и имени

Имя Твое — благовонная смирна!

Вымучено в шестидесяти ароматах,

в пожарищах древних икон,

утоленных слезами, и пламенем,

и поцелуями,

во веки веков,

что вращались три дня

и три ночи

спиралями Слова,

— каплет теперь, светоносное,

по-над престолом

мертвого Базилевса,

бессмертного Архиерея:

трагически вооружается — будто

парящий орел

попирает орла гностиков,

что на страже пречистого града —

весь, с головы и до кончиков

пальцев,

для операции, нас ужасающей.

Время начать, святый Деспот…

Елицы оглашеннии изыдите!

Кружится

медленно, молнией страшно

блистая,

звездный и дикий

танец ангелов и гепардов…

Паника центробежная

центростремительный вихрь

всех пяти чувств в раскаленнейшем

водовороте:

расколот, силой раскрыт слух

телесный

звоном серебряных звонких цепей;

после, в космической мантии

четырех четвертей и трех рек

неслышным и медленным

благословеньем:

Бог говорит нам не бурей,

не громом,

Бог говорит нам легчайшим

дыханьем

и прячет от ужаса под покрывалом

лицо.

III

О, раненый деспот,

твой золотой хирургический нож

режет круглое Солнце,

неизлечимого Агнца,

Луну государыню, и неподвижные

Звезды,

и галактики

(пища спасения и благоденствия!)

на двух склонах смерти стоящих

живых!

Ужасно, что в наших глазах утопает

взгляд, что не ведает страсти,

Того, Кто Свое исстрадал до конца,

Кто распределяет и распределяем,

Кто жертву приносит,

будучи Жертвой,

вкушаем, но не иссякнет

(желаньем желал Я…)

Ужасно, что каждому

определено

во веки веков,

будто в райских пределах, имя и

хлеб.

Бесплотные брось легионы

на землю

Архангелов света,

наши зубы вгрызаются в мякоть

небес…

Но наши рты от груди не отучены,

истекают в вечности пурпурной

славой, вслепую дарованной,

вслепую же принятой,

и умоляют, и молят

(желаньем желал Я)

Тебе, Тебе, Господи,

о мире, превосходящем всякое

разумение,

пониманье, измену: о мире,

которого дать мы Тебе не можем…

Долог день,

долог путь, что приводит нас в этот

мир

и стирает всякий путь,

что приводит нас в этот мир,

долог тяжелый полог

дождя и разрывов

хаоса и разуменья,

страшен клинок обоюдоострый

намерений и колебаний,

как и Ты, как и Ты, Господи,

мы сданы на хранение этой смерти,

вгрызающейся больней, чем любовь,

и отделяющей розу

от пламени и поцелуя, и снег от

светил,

и чувство от разума,

и мир созидающей страшно,

жестоко, ведя его через огонь,

для того, кто — о Деспот

пречистый! —

чистым Именем будет спасен,

схороненным Солнцем

и Даром

ужасным.

 

Благороднейшие иереи

Благороднейшие иереи,

за безмолвие благодарю вас,

за воздержание, за святое

знание быть вдалеке, за

пост очей и запретность покровов,

за черный шнурок, связующий

с небом

сто пятьдесят раз по семь узелками

из шелка

каждое пульса биенье,

за великий канон отрешенной

любви и

божественный танец молчанья:

вспыхивающий имперский пожар

Феофана ли Грека, Андрея ли

Дьякона

на купольном золоте пламенем

тысяч Фаворов,

сердцу раскроет он очи

в лазурнейшей выси,

башни покроет он Кровью…

Но приблизься — потухнет пожар,

будто пепельным смытый дождем.

Заутреня Страстной Пятницы

Уснувший во плоти…

Боже мертвый, Боже бессмертный.

Наставлений искусство,

алтарь оголенный, пустой

в Купине стоит Неопалимой

ликов склоненных,

бутонов и углей.

Как ужаснейший лист

белоснежного агнца

жемчугами тоски окаймленный

Боже мертвый, Боже бессмертный —

а на нем приговор или милость

погруженное в пурпур кровавый

пишет перо Самодержца.

Радоница

(Объявление Пасхи мертвым)

Ветер весны —

сверкающий меч:

изгнан из чаши листа

ярко-алый бутон, что дрожит еще,

будто дух из души,

кровь из вены.

Зима, тайный стебель

скрывавший намерения и смертные

колебания,

срезает без стона серпом;

душевную дряхлость обрезав

у жизни ужасной.

Пасха нетления!

Ветром весны

церковь древняя неделимая

возвещает покойным, что жизнь

неделима: —

на могильные плиты

кладет бутоны, что дрожат еще,

а в центр, в сплетение нервов,

в сердце,

туда, где схоронено Солнце,

туда, где схороненный Дар, —

яйцо ярко-алое вечного

возвращения

смиренного, неузнаваемого,

преображенного возвращения.

Пасха, что избавит от муки!

Парадоксальная пустошь

метропольного кладбища

между мягчайших крыл

ласточек и покровов: квинта,

боярский указ — отпущены вожжи,

меч обнажен,

взят приступом Город небесный,

вплетается и свивается, октава,

— будто вкруг Креста

животворного, славного,

архиереева — роза,

что дрожит еще, —

нежнейший плач погребальный:

Пасха, вечная память!

Вступительная статья и перевод Станиславы ЗОНОВОЙ.

Рисунки Веры Маханьковой.

88 № 6 (23) 2004
рубрика: Архив » 2004 »
/home/www/wklim/pravoslavnye/foma.pravoslavnye.ru/fotos/journal/88.jpg
УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично (Оцените эту статью первым!)
Загрузка...

Комментарии

  • Оставьте первый комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.