Посмотрел сейчас — это у евангелиста Луки: «Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у него все живы». Как просто и как непросто все это. Да, сколько же раз ловил я себя на странном чувстве: вот она, весточка оттуда, — а это я письмо старое перечитал, из детских еще годов, в архиве домашнем покопался.
А в письме-то — про мое сегодняшнее.
Получил весточку из приволжского Саратова от издавна любимого автора — Марины Бирюковой. Поэзией своей она гостила и в «Строфах», и в «Новом мире». А тут она о маме своей мне написала, просто и доверительно: посмотрите ее стихи.
Может они в чем-то и непрофессиональные, но трогают не только меня, — написала Марина.
Какой-то удивительный, медленный свет идет от них. Ей-Богу, рядом с ними хочется — как бы это сказать? — быть получше, чем ты есть.
А еще Марина прислала полторы странички текста — кусочек воспоминаний мамы о военном детстве и тут же — свои слова о ней, штрихи ее судьбы и жизни.
«Строфы» — совместный проект журнала «Фома» и «Новый мир» о творчестве поэтов XX-XXI веков. Автор проекта: Павел Крючков.
...Я нарочно решил это смотреть только после того, как подборку сложу, пойти сперва от поэзии. А прочитал — и что ж, там нет ни одного лишнего слова. Очищающая боль и свет — как от астафьевского письма. Вот бы это напечатать.
Татьяна Иосифовна была агрономом в Нижнем Поволжье, совхозные трактористы уважительно звали ее «маманей». Собрала библиотеку, книги выписывала по почте. Поэзию Серебряного века Марина впервые читала в тетрадке, куда мама переписывала стихи. А ещё Татьяна Иосифовна терпеливо выхаживала всякое больное зверьё: кошек, ежей, даже полузамерзшую летучую мышь лечила.
Спасибо, Марина, что поделились. Кланяюсь Вам.
Не ложися на краю Баю-баюшки-баю, не ложися на краю… На краю так плохо спится — Что сегодня мне приснится? В давнем городе моём Я увижу старый дом, невысокий, деревянный, берег мой обетованный — я когда-то в нём жила, а потом война была… Память все сужает круг, метроном как сердца стук, луч прожектора в ночи, свет оплавленной свечи… Затоскую в этом сне — дом не помнит обо мне: всё забылося давно, словно старое кино. Нету города того, нету дома моего, да и девочки той нет — тает ночи белой след. Баю-баюшки-баю, не ложися на краю. Мы варенье варили Мы варенье варили, значит, день не потерян, в килограммах и банках этот день был измерен. Огурцы собирали и пололи картошку, а за ужином выпили все понемножку. Всё, что было у нас — это всё было наше: и салат, и блины, и селёдка, и каша, и наш дом, и наш сад, и пространство, и время, и неполной луны золочёное стремя. Моя душа так просит тишины Моя душа так просит тишины, негромких слов и умиротворенья, а я живу в предчувствии вины и в призрачной надежде на прощенье. И память — мой бесхитростный судья — Охотнее жалеет, чем карает, Жизнь уплывает — точно, как ладья, и слушать приговор не успевает. Эвакуация Нас увозили на восток — один сплошной людской поток несли по рельсам поезда, мы уезжали в никуда, всем думалось, что ненадолго, а оказалось, навсегда. И забивали перегоны В щепу разбитые вагоны, Уже гремел недавний бой, А нас везли — как на убой. Из тех далёких страшных лет всё тянется тяжёлый след: один и тот же вижу сон: дотла сгоревший эшелон. Батюшка Когда-то давно, в двадцать пятом году Разрушили церковь у всех на виду, Лишили ее алтаря и креста И долго глумились над ликом Христа. И молча взирала на это толпа, Казалось, была и глуха, и слепа. И только священник, в слезах и без сил, У Бога прощенья вандалам просил: «Прости, Милосердный, заблудших ягнят, Не ведают люди, что в страхе творят». Но Бог не ответил, и время прошло, Всё вскоре забылось, быльём поросло. В намоленных стенах устроили склад, Потом — магазин, ну а позже — ломбард, Но каждой весной, в воскресенье Христово, В надежде услышать Великое слово На паперти люди стояли как прежде, и старенький батюшка в ветхой одежде Молил о заблудших и всё горевал, Что некому выгнать из храма менял. Иные настали теперь времена, Живёт наша Церковь, живёт и страна, под куполом вечным немеркнущий свет… Звонит старый колокол. Батюшки нет. Где молишься, отче, в чертогах каких — О нас, неразумных, о детях твоих? * * * Нисходят белые снега На потемневшие луга, дворы, дороги и сады, на незамёрзшие пруды, леса, долины и холмы, Всё спит в предчувствии зимы. И до поры в объятьях сна Как в колыбели, спит весна. Вспоминаю годы детства Я вспоминаю годы детства — Деревня в сказочной глуши, И нет спасительнее средства От одиночества души. Там всё не так, там всё иначе, Прозрачней окна, выше дом, Там по-другому ива плачет За нераскрывшимся окном. Там под зелёною звездою Всю ночь вздыхает тишина, И над моею головою Звенит, как колокол, луна.
