Несколько дней подряд я не расстаюсь с томиком избранного этого автора: читаю и перечитываю без конца. Сборник называется «Плеск ускользнувшей форели».
Три музыкальных слова — из стихотворения, вошедшего в давнюю книгу «Воздушные шары» (2003), изданную в легендарной серии журнала поэзии «Арион».
Оказывается, с нее и начиналось когда-то мое знакомство с искусством Юлия Хоменко, но подлинная встреча растянулась почти на четверть века.
Читая, я все вспоминал довоенные слова Пастернака «…Поэзия остаётся всегда той, превыше всяких Альп прославленной высотой, которая валяется в траве, под ногами, так что надо только нагнуться, чтобы её увидеть и подобрать с земли; <…> она навсегда останется органической функцией счастья человека, переполненного блаженным даром разумной речи…» (1935). Интересно, что со времен «Воздушных шаров» поэт, певец и педагог Юлий Хоменко трудится профессором вокала в Венском университете музыки и искусств — как раз неподалеку от местных Альп. Он совсем не эмигрант, хотя большую часть года живет и работает в австрийской стороне. Проплывающие над ним русские облака иногда превращаются в строки и строфы. Арбатское детство поэта тоже может вдруг взять да и проступить в ином венском проулке. Словом, все это — как посмотреть, как сказать…
«Горсткой слов» названа проникновенная статья поэта Алексея Алёхина о стихах Юлия Хоменко.
«Строфы» — совместный проект журнала «Фома» и «Новый мир» о творчестве поэтов XX-XXI веков. Автор проекта: Павел Крючков.
Один из его сокровенных собеседников — великий Ф. П. Шуберт, о котором Юлий знает всё и постоянно думает стихами (слова об ускользнувшей форели в названии избранного — как раз из этюда о Франце Петере). …Нет, поэзия Юлия Хоменко все-таки прячется не в траве, она — в движении. По-над землею. Перепутать ее с какой другой — невозможно.
Помимо прочего, она тихо напоминает читателю, что небо — рядом, на расстоянии протянутой руки.
Руки друга.
* * * Сквозь кружево веток виднеется дол, А дальше — гора за горою. И мир этот вешний, куда я пришёл, Мне нравится очень, не скрою. Хотя говорят, что придётся уйти, Собрав никудышные шмотки, И долгое время болтаться в пути В глубокой безвёсельной лодке. Потом, приподнявшись, увидеть врата Высокого Божьего сада. И что здесь сквозь ветки видна красота, Не вспомнится там. И не надо.
* * * Ведут маршруты — этот, тот — В страну, что по-немецки глухо, Хоть и торжественно — der Tod — Зовут. Ласкательней для слуха Касанье бережное — смерть. Она мягка — не правда ль? — или Зря целины небесной твердь Титов с Гагариным рыхлили?
* * * ворота старой башни внимательно взгляни сегодняшни вчерашни и завтрашни они пройди под этой башней прекрасен или плох сегодня ты вчерашний про завтра знает Бог
* * * маме Если к Волге спуститься, колёс не щадя, ни педалей, То стоит монастырь, а в воде его карточный брат. Целый фотоальбом мне на память предложенных далей Без эффектов вставных, лишь коровы немного пестрят. Если в воду зайти, как соборы заходят, по пояс, Если на спину лечь хорошо обозримым крестом, Может, Бог пронесёт: будет подан назначенный поезд И отправлен ни с чем, погоняемый дыма хлыстом.
* * * Шуберт писал удивительно просто, Сей толстячок невысокого роста, Сей сладкоежка в очковой оправе Пишет, и пишет, и толком не правит. Выглянет в форточку — день или что там? Катит ли почта к тяжёлым воротам, Или плеснёт, в вышине проплывая, Горных форелей хрустальная стая? Пишет, и пишет, и толком не знает, Что, не спеша расширяясь, сквозная Рана его облегчает доставку Звёздных материй в суконную лавку.
* * * Подмигиванье светофора В молочной утра тишине. Беззвучное вибрато хора Ширококрылых, в вышине Зависших ангелов. Им свыше Прекрасно видно что почём. Что проку, что как можно тише Ступаю, точно ни при чём?
* * * где те птенцы что вылупились в середине шестидесятых на нашем балконе в Малом Лёвшинском переулке? ну конечно на небесах
* * * отцу Называлось «Потапово» то, Что его согревало когда-то. Косолапое слово. К пальто Уж цепляется снежная вата. Неуютно в Москве в ноябре, Но Потапово — остров уюта, И казалось — тепло на дворе, Слово в валенки будто обуто. Потому, что ни шаг — тишина. (Сапоги бы скрипели, стучали.) Смерть ничуть подошла не страшна, Ни любви не чужда, ни печали.
* * * укатится осень накатит зима увидишь прочерчена чётко решётка чернеет но то не тюрьма то парка чернеет решётка и всё-таки дуб что содержится там не прочь оказаться на воле быть гордой защитой дрожащим кустам единственным воином в поле
