«Я не боюсь Бога, я боюсь стыда перед Ним». Парсуна актёра Игоря Петренко

Ну, для большого количества людей, безусловно.

…для страны, это для меня, конечно же, огромная честь. И это помогает мне по возможности сражаться со своими и слабостями, и грехами какими-то и так далее. Это такой процесс взаимосвязанный очень.

А скажите, пожалуйста, если вернуться к теме самоощущения, возраст как ощущаете? Вот нравится, не нравится. Знаете, как: во сне вам сколько —что называется, по-прежнему 18? Или вам вообще нравится? Вот, вам скоро 50 лет. Это такая…

Я не чувствую себя…

Не чувствуете.

Нет. Может быть, уже профессия наложила отпечаток определенный. Но мне кажется, артисты — они должны быть, актеры во всяком случае, должны быть, мне кажется, отчасти инфантильными. Детьми, наверное, не инфантильными. Но все мы немножко инфантильные, я понимаю, отдаю себе в этом отчет. Мы немножко в другом мире живем и летаем немножко в облаках. Конечно, я еще ощущаю, что, мне кажется, я могу сыграть Ромео. (Смеются.) Утром, когда… или садишься во время спектакля, начинаешь себе закрашивать седину, потому что персонаж помоложе будет, нежели чем… ну, у него не должно быть седых волос. Но понимаю, что да, уже, наверное, не совсем Ромео. Хотя внутренне ощущаешь себя. Другое дело, что физических сил, конечно же, не прибавляется с возрастом, к сожалению.

Но вас не пугает возраст?

Нет.

А вот ощущение того, что…

Я, прошу прощения, я жду даже. Я жду, когда… Момент такой. Я могу, например, часами просидеть, просто смотреть вдаль.

Ну, вы человек, склонный к созерцательности.

Да. И я понимаю, что, когда… сегодня очень много движений, которые ты вынужден делать. Они все равно связаны с семьей, дети, какие-то в профессии еще, слава Богу, есть какая-то востребованность. То есть сейчас надо, пока движется, надо двигаться, как говорится.

А время ускорилось, вот субъективное?

Ускоряется. Да, мне кажется, оно… мне кажется, что-то происходит…

Я имею в виду не глобально, а вот именно ощущение. Потому что в 18 оно тянется: ой, когда там это закончится… А сейчас уже летит, да?

Конечно. Лето я вспоминаю. Это был целый… когда маленький еще уезжал к бабушке. Что это целая жизнь огромная — лето. Сейчас что такое лето? Раз — месяц уже пролетел, тут всё, уже планы… всё, а вот и осень.

А вы чувствуете, что … сейчас нам, правда, обещают, что и 120, и 150, но все-таки что, скорее всего, бóльшая часть жизни прожита? Вот вы над этим думаете?

Ну, как в той песне, «мне уже многое поздно, мне уже многим не стать»  все равно присутствует. Безусловно. Но, опять же таки, как сказать, творческая профессия позволяет верить в то, что еще, как сказать, я хочу поставить спектакль или снять кино — сам.

Да, вы говорили, я читал, что хочется в кресло режиссерское…

Да. И хочется попробовать порисовать тоже. Есть ощущение, какая-то тяга. И даже какие-то истории пишутся. Но здесь я боюсь, что момент такой, как бы не быть тем человеком, который только мечтает и никогда не взойдет на эту гору. Я понимаю, что есть и такое опасение. Потому что в моем каком-то мире интроверта, когда вот я сижу… я уже всё снял. (Смеются.)

Но это ведь тоже важно. Это же тоже опыт.

Я его где-то увидел даже. И как будто можно уже и не делать. Есть какая-то такая…

Очень интересно.

…какая-то странная, может, леность, я боюсь, которая просто уйдет в созерцание, вот и всё. Буду сидеть и смотреть вдаль.

ВЕРА

Я вот о чем хотел вас спросить в начале. Вот есть такой стереотип, обычно у неверующих людей, что вера нужна слабым. У верующих людей, напротив, есть ощущение, что вера требует воли, и поэтому вера — это… ну, она делает нас сильными или для сильных и так далее. Вот есть, наверное, еще и третий, и четвертый, и пятый ответы. Я хотел вас попросить на эту тему порассуждать. Вот для вас вера — для сильных, для слабых, для любого, у каждого своя? Как вы это ощущаете?

Мне кажется, нет каких-то в этом смысле рамок. Мы люди. И мы, бывает, и слабы в момент какой-то фантастической слабости, внутренней. И вера помогает в этот момент. И также ты понимаешь, что вера делает тебя действительно сильней, и ты ощущаешь себя совершенно по-другому в пространстве. У тебя чистота вибраций становится другая совершенно. Она помогает навести порядок какой-то очень в голове, в душе. И конечно, здесь сложно сказать, для кого именно вера. Для всех. Для человека, со всеми своими проявлениями.

Да, очень точно.

Но, опять же таки, вера: в ней основа — любовь. Основа заложена любовь и душевное процветание. И сплошное благо. И поэтому, скажем, бежать от нее тоже не имеет смысла — зачем? Куда? В противоположное направление? Что у тебя… или это тебя будет делать сильнее? Вряд ли. Противоположность. (Смеются.)

Очень здорово сказано. Очень хорошо вы…

Ну, я понимаю, что вот я не могу себя назвать абсолютно воцерковленным человеком. Да, здесь такое дело. Тоже путь необычный. Я иду в этом пути. И тоже ругаю себя за… и за маловерие. И я это сразу начинаю ощущать вокруг, во взаимодействии с этим миром. Когда ты где-то смалодушничал или еще что-то сделал, где-то пошел на поводу у своей какой-то страстишки, ты тут же получаешь какие-то плоды. И ты их начинаешь чувствовать на каком-то физическом уровне.

А как вы ощущаете, если можно так сказать, как вы Бога ощущаете, Он для вас кто? Вы боитесь Бога?

Я боюсь стыда перед Ним. Вот, наверное, так. Бог для меня в моем сознании — это абсолютная любовь. И я чувствую Его слезы в тот момент, когда я ухожу от Него. Ну, очень легко ощущается еще в аналогии, когда… Вот у меня есть сын, у меня есть отец. Слава Богу, все здравствуют.

Да. Дай Бог здоровья.

И я понимаю, вот с появлением, наверное, сына ты начинаешь вообще понимать вот эту связь, по-настоящему. И у меня к сыну абсолютная любовь — и к одному, ко второму. Я сейчас сказал образно — сын. И дочки. Дети.

Дети.

Они дают вот тот фундамент понимания. Если ты сам как бы ищешь, как… вот, говорит, наши дети приведут нас в храм. Такое, наверное, избитое выражение. Но оно, действительно, ты его понимаешь. Меня же в храм привел сын опять же таки.

Да, потому что вы крестились вместе.

Да, мы крестились вместе. Я когда решил, мы решили покрестить, а я понимаю: а я сам-то некрещеный.

Да, как-то не очень, конечно.

Да. Родился в семье атеистов, военные люди. Тогда, в общем, партия всё заменила тогда.

Да.

И уже во взрослом, осознанном возрасте я пришел, стал приходить к этому и продолжаю свой путь. Понимаю, что иногда не хватает. Как вот в фильме, замечательном фильме «Остров», когда мы какую-то суету выдвигаем на первый план. О чем вы говорите, куда, вообще о чем вы говорите. Остановитесь, подумайте. Остановитесь, помолитесь. Может быть, вам туда и не надо так бежать.

А скажите, вот этот путь веры — это путь познания себя. Вот мне как-то один мой гость сказал, что удивительная вещь, мы окружающий мир — как вот через науку — знаем, наверное, даже лучше, чем самих себя. Вот, во-первых, у меня такой первый вопрос, согласились бы вы с этим или нет, что человек по-прежнему такая вот тайна, может быть, больше, чем звезды, и прочее. А второе — вот насколько вы профессию свою воспринимаете в том числе как познание человека? Потому что вы же всё время проживаете… вот мы одну жизнь живем, а вы много. Мы, правда, тоже через… там когда читаем книги, смотрим фильмы, мы тоже живем этими жизнями. И в этом как бы, мне кажется, притягательность искусства самая большая, что искусство нам дает возможность прожить. Но вам-то оно вообще помещает в центр этого.

Ну, да.

Вот можно смотреть на профессию, как вы думаете, как на познание вообще человека, что такое человек, кто такой человек и так далее?

Конечно. Ну, может быть, не настолько глубинный.

Может, у меня наивный немножко взгляд со стороны?

Нет, все равно… это же всё разные судьбы. У всех разные пути, разная мотивация поступков, дел и так далее, и так далее. Ты, конечно, когда занимаешься разбором материала, и потом в репетициях с режиссером, с партнерами мы очень много рассуждаем на тему людей — какие они, кто они, почему так поступают. От этого ловится естественная реакция другого человека, потому что там другая судьба. Но у нас все-таки придуманный результат. Не факт, что, скажем так, этот жизненный путь этого персонажа в реальной жизни привел бы к тому, что он испытал или как он пришел к какому-то осознанию. Все равно это выдумка автора. Он собирает модель из разных поступков и дальше ведет, к чему ему бы хотелось, пришел персонаж. Но тем не менее. Конечно, это все равно какой-то небольшой, но чужой опыт, который ты пытаешься… Если ты его не попробуешь прожить, ты не поймешь мотивацию, значит, ты не будешь убедителен в произношении текста, в диалогах. Ты тогда не совсем понимаешь, о чем идет речь. И вообще, мне кажется, для артиста это, для актера это вообще одно из самых важных. Это вот именно рюкзак опыта, багажа. Мне еще очень сильно повезло в этой в моей профессии: на мои годы много разных произошло событий, где мне довелось быть свидетелем. Разных эпизодов — и страшных, и прекрасных и так далее, и так далее. И я понимаю, что я по своей натуре — я никогда не хотел быть артистом.

Да, вы говорили.

Меня не рвет в эпицентр. Я стесняюсь, у меня стресс находиться в эпицентре внимания. Мне надо это всё преодолевать. Несмотря на то, что вроде бы как уже 25 лет прошло с момент выпуска, а все равно ты все равно как в первый раз. И иногда, ну, то есть внутреннее какое-то состояние, тремор. Другое дело, конечно, появляется опыт, который тебе помогает справиться. Но больше всего, что мне помогло в моей профессии, это, наверное, жизненный опыт.

А скажите, пожалуйста, вот вы же сказали в начале, что вот эти роли замечательных людей, когда вам доводится играть, они как-то вас… тоже где-то влияют. А можно сказать, что через вот это проживание этих жизней, чужих и, в общем, даже придуманных нередко, вы все-таки узнаёте что-то о себе? Я всё вот к этому. Потому что для меня, вот я читаю лекции по философии культуры, и я говорю, что есть три способа познания мира: наука, искусство и религия. И искусство для меня тоже способ познания. Потому что я читаю, перечитываю книжку. Почему, думаю, год назад на меня эта сцена или монолог какой-нибудь героя вообще никакого не произвел влияния, а сегодня я плачу над ним? Он, текст-то не поменялся, значит, я поменялся. Так я только читаю или смотрю, как вы играете, а вы-то это проигрываете. То есть можно сказать, что это все-таки вам помогает и в себе разобраться? Вот вы оказываетесь в жизненной ситуации, ну, если это вот, по системе если вы играете, может, я тоже дилетантски рассуждаю, но это все равно вы в предполагаемых обстоятельствах. Вы в жизни в них не окажетесь, может быть. Но здесь-то вы оказались. И все равно это, при всей вот, ну, метафоричности, все равно же вот вы сейчас… Или это так я надумываю?

Оно… вот как я сказал, оно есть, присутствует, конечно же. Но это все равно, я думаю, что не так глубоко. Потому что, опять же таки, быть героем в написанной, заведомо героической истории — быть легко, нежели чем стать героем в жизни, потому что ты…

То есть вы в любом случае знаете, чем сцена закончится.

Да. Там легко нести себя героического. (Смеются.) Ты где-то и на машине, или опасное место, где нужно проскакать, но скачет каскадер. Не всё тебе даже разрешат, позволят сделать. Ну просто это опасно. Можно процесс остановить. Но я не знаю, как, допустим… на сто процентов как я поведу в определенной экстремальный ситуации. Мой персонаж повел себя так, а у меня нет сто процентов: да, я поступлю так же героически, как мой персонаж, —я не знаю.

Тогда вот мой важный очень для меня вопрос, который я обязательно задаю гостям своим. Вообще как вы считаете, насколько вы себя знаете хорошо?

Ну, опять же таки, в чем-то предсказуем для самого себя. Ну, опять же таки, опыт уже есть.

Ну, хорошо. Вот, допустим, здесь есть какая-то линейная зависимость? Вот, вам скоро 50, вы себя лучше знаете, чем вы в 30 себя знали? Или вы в 30, наоборот, могли думать, что вы всё про себя знаете, а сейчас вот стали задумываться?

Оно странное такое ощущение. Вот я сейчас пытаюсь порассуждать на эту тему. У меня такое ощущение, что ничего не меняется в каком-то вот внутреннем самоощущении и ощущении пространства. Я себя как вот ощущал 30 лет назад, мне кажется, я себя так же и ощущаю. Другое дело, что мы взрослеем все равно и задумываемся или предполагаем, конечно, уже больше. Где-то от этого и делаем движений меньше. Как в том анекдоте, когда он еще ищет, этот одну струну дергает, а этот уже нашел. (Смеются.) И конечно, иллюзий меньше становится со временем. Но иногда все равно думаешь: о, Игорь, удивил.

(Смеются.) Ай да Пушкин. А вот, возвращаясь к теме именно профессиональной, профессии, у меня когда был Игорь Скляр в студии, он вспомнил, что, когда он был студентом, и к ним Юрский приезжал. И Юрский им сказал, что … говорит: «Я вам сейчас вещь скажу, может, вам будет это непонятно, но, — говорит, — со временем вы поймете, что сцена — это как раз то место, где вы можете себе позволить на несколько минут или часов быть собой». Вот такой парадокс, да: ты вроде играешь, но как раз вот то место, где ты можешь позволить быть собой. Совершенно, наверное, неожиданное, по крайней мере на первый взгляд — точно неожиданное. Вы готовы с этим в каком-то смысле согласиться?

Да.

То есть вам понятно, о чем это.

Да. Скажем так, мы все равно себя пытаемся где-то строить. Мы пытаемся где-то как-то себя в какие-то рамки вогнать. Мы обрамляем как-то себя.

В жизни.

В жизни, да. И зачастую это поведение диктует окружающий нас мир. Чтобы где-то выжить в нем или как-то правильно существовать в намеченном пути, да…

Приспособиться надо.

…все люди абсолютно. Где-то есть такая демо-версия человека, (Смеются.) особенно при знакомствах это происходит. А потом уже начинает раскрываться. И бывают, конечно, такие места, где ты можешь позволить себе то, что, например, не позволяешь себе в жизни. Да, где-то провести, прожить. И может быть, даже бывают такие мысли, я скажу, что если тебе удается как-то честно это прожить, пройти по этому пути, то такое ощущение, что вот, ты это прожил — и всё, ты это больше не проживешь. Ну, то есть, как будто ты его израсходовал, вот этот момент.

Интересно очень.

Иногда мысли такие приходят. Что раз ты просуществовал в каких-то обстоятельствах, в определенном, и когда ты пропустил это через себя, ты почувствовал, услышал, и вдруг — как будто это стал… Но опять же таки вернусь, все это такое поверхностное восприятие. (Смеются.)

Вы говорили, что, когда вы в училище поступали, в Щепкинское, то там был портрет Щепкина и было написано: «Священнодействуй или убирайся вон». И на вас это произвело очень большое впечатление, да?

Да.

И даже вот в интервью вы сказали: «Это осталось во мне навсегда». Вот сегодня — я понимаю, что осталось навсегда, но годы прошли, у вас совершенно другой опыт и прочее, — вот эта фраза сегодня для вас что значит? Она про что?

Однозначно есть понимание. Это значит: надо тратиться. Священнодействуй или убирайся вон — это были такие раньше мысли, что надо какое-то там нести добро или какие-то очень сложные в понимании материи, конкретика. Сегодня, конечно, я понимаю, что это нужно тратить себя в момент работы.

То есть максимально выложиться.

Да. И ты понимаешь наконец-то, что имели в виду мастера. Когда говорит: вы должны часть своего сердца на сцене, вы должны разорвать себя. Тогда это действительно. А не просто выйти, изобразить какой-то текст, покрасоваться и так далее. Его нужно пропустить через себя. Тогда да, тогда это начинает по-настоящему работать. И в этот момент, самое главное, ты испытываешь счастливые моменты в профессии именно, потому что ты ощущаешь, что это пространство — оно живое, вокруг тебя. И оно тоже начинает откликаться. Особенно на спектаклях. Да и на съемках это бывает, несмотря на то, что съемочный процесс — он такой более циничный, скажем так. Потому что вот, у нас есть объект, все сцены в этом объекте мы должны за сегодняшний день, скажем, — неважно, это начало, середина, финал и так далее. Театр — это все-таки беспрерывное проживание, нить.

Да, другое.

И понимаешь, что когда удается погрузиться в этот процесс, то и как будто автор в этот момент находится рядом, ты его ощущаешь. Иногда вот ты прямо понимаешь, что это шутка какая-то, я не знаю, от Создателя или от автора. Иногда наказание. Тоже потому что что-то где-то в суете, опаздывая, думаешь про котлеты какие-то или еще.

То есть не потратился.

Как будто бы начинаешь застегивать не так пуговицы. Тут же получаешь по носу.

НАДЕЖДА

Не знаю, насколько вам покажутся мои размышления, так сказать, уместными, имеющими отношение к реальности или нет. Но вот искусство для меня — про надежду и уникальную такую возможность сотворчества. Вот удивительно, это ведь нередко люди признаются: они читают какое-нибудь великое произведение — и порой даже им кажется, что они сами это, вот ну как бы написали сами. Может быть, не так часто, но бывает такое чувство, когда ты вроде бы никто, как один человек Пушкину как-то сказал: «Я смотрю на себя — я ноль, а когда я вас читаю — я мильон». То есть Пушкин в нем его умножал. Но смотрите, не получается ли здесь такого парадокса, что вот я, допустим, смотрю на вас на сцене или в фильме — и я, при всем понимании, что это всё вымышлено, придумано и так далее, я сижу и плачу настоящими слезами. Настоящими. Это во мне высекает эмоцию, сильнее, чем даже жизнь. Ну вот в этом, мне кажется, сила искусства, художественная правда и так далее. При этом… и то есть я как бы ну если не соавтором себя чувствую, то я вот там сейчас с вами, отстреливаюсь, догоняю, убегаю, неважно. А при этом актер, вы сами же говорите, все равно поверхностно, и вы же должны не только войти уметь — опять же, может, я очень по-дилетантски, — но и выйти. Как Никита Сергеевич Михалков, помню, говорил: «Вот когда говорят: она так хорошо играет — ее скорая увозит, значит, она ошиблась профессией». (Смеются.) Потому что вообще, когда у него Мордюкова в «Родне», он говорит, 40 дублей он ее одну фразу заставлял делать: «Эх ты». Вот ему не нравилось, он говорит: 40 дублей. Если вот умирать, то ты, как, тебя не хватит на 40 дублей. А не получается ли парадокса такого, что моя вовлеченность, когда я вас смотрю, она, может быть, даже больше, чем ваша, потому что, когда вы это играли, потому что вы ушли — и вы уже эти котлеты едите. Повторяю, может быть, я сейчас себе напридумывал. Нет ли здесь такого вот…

Все-таки кино — это искусство коллективное. И оно рождается на монтажном столе.

Понимаю, да.

Оно рождается не на площадке. Это режиссер начинает собирать из пазлов из этих общую, единую картину. И здесь, в отличие от пазла, где точно есть рисунок, скажем так, 10 монтажеров могут собрать 10 совершенно разных фильмов из одного и того же материала.

Да, понятно.

И они наверняка это и сделают так. То есть есть, конечно, какие-то клише, есть какие-то формулы, есть какие-то законы. Но какую музыку подложат.

Да, конечно.

Как музыка Артемьева — сколько она принесла в работу Никиты Сергеевича. Просто уникальный, какой чудесный сплав произошел.

Да, безусловно.

Знаете, как говорится, когда всё просто сошлось. Очень важно, чтобы артист хорошо сыграл. Когда актер плохо играет, тут можно… бессильна картинка красивая, бессильно всё… либо происходит контакт со зрителем, погружается, либо всё — не верю, и, наоборот, идет… такая оценочность возникает, да, у человека.

А вот, смотрите, как интересно. Я вот сейчас слушал вас и подумал, что, конечно, наверное, мой этот пример некорректный, потому что я смотрю фильм целиком, а вы, когда играете эпизод, — ну, это другие ощущения. А вот когда вы, допустим, смотрите картину, вот она только вышла, ну и вы там играете, ваши чувства как зрителя — они совпадают с вашими ощущениями как актера? Как вообще это происходит?

Не знаю. Это удивительно. Бывает так, что… Вот недавно тоже общались, смеялись. Иногда думаешь: как гениально, мне кажется, идет, прямо как идет. И в этот момент ты слышишь храп, грубо говоря. (Смеются.) Такой грубый пример. Но бывает, совершенно не совпадает. Артистам на сцене… особенно это касается именно сцены почему-то. Иногда странное ощущение. Артисты думают, что всё прямо замечательно, и все, прямо петелька-крючочек, все зацепились. Режиссер потом подходит и говорит: что это, что… почему вдруг такие там паузы, или что, почему… где энергия, где всё? А все стоят и не понимают, как так. Бывает разность впечатлений. Ну вот в кино меньше. В кино ты уже не помнишь ничего особо, потому что кино выходит через год.

Ну да.

Ты не здесь и сейчас этот момент проживаешь, в отличие от сцены. Некоторые работы выходят с таким запозданием, что ты уже и забыл какие-то многие нюансы, может быть, там в глобальном смысле.

А вот, кстати, Никита Сергеевич говорил, у нас был когда-то с ним давно разговор, когда вышел, ну, я не буду говорить, чтобы никого не обижать, фильм, где вроде был звездный состав, а фильм, как мне показалось, не получился. И я у него спросил, говорю: «Как вы это объясните?» А он говорит: «А понимаешь, кино все-таки…» Ну, я как запомнил говорю, на мне ответственность. Он говорит: «Кино все-таки искусство режиссерское в большей степени».

Конечно.

«И здесь, — говорит, — при посредственных даже актерах, режиссер может собрать такой хороший, крепкий фильм. А вот театр, — он говорит, больше актерское. Здесь актер может вытянуть, даже при среднем режиссере, он своей игрой может вытянуть это». Ну, так мне это запомнилось. Вот если… ну, неважно, кто это сказал, вы бы с этим согласились, что вот разница еще и в этом? Что, поскольку… вы же сами сказали, что от начала до конца, ты пришел — и ты играешь. То есть здесь роль актера в каком-то смысле, возможности актера вытащить больше, чем в кино. Можно так сказать?

Конечно. Иногда просто настолько харизматичный актер, и на сцене это ощущается, он заполняет собой всё пространство. И в этом смысле зритель может много и простить. И каких-то там и накладок, даже которые бывают, и так далее и так далее. И уходит под впечатлением. Но все равно очень важен режиссер, безусловно. Потому что…

Ну, да, вот, вы сказали. Потому что актеру может казаться, что все хорошо, да…

Ну, конечно. И артисты могут растащить… иногда увлечься. И, как это говорит там, могут поругаться, что кто-то перетянул всё одеяло на себя, вышел ближе на авансцену, нежели должно. Ну, конечно, от режиссера очень много зависит. Он же создает… он руководит оркестром. И даже артист, который участвует в спектакле, он же не может все равно выйти из рисунка. Да, допускается какой-то люфт, плюс-минус, какого-то экспромта, бывает. А есть очень жесткие формы. И нельзя тоже выходить за рамки. Это всё от режиссера зависит.

А вот еще вопрос про диапазон актерский. Ну, мне всегда казалось, опять же, взгляд со стороны, что вот, чем шире диапазон, чем более разные вещи может актер сыграть, тем больше его, так сказать, творческое дарование, и вообще, ну, как всегда говорят, Евстигнеев, он там и этого может сыграть, и это, и это. Но я помню, что когда, Царствие Небесное, Пускепалис у меня был, здесь мы беседовали, и я говорю: вот разве вам не интересно вот это сыграть, это? А он говорит: «А зачем камню играть дерево?» Ну, я говорю, что вот, и камень сыграть, и дерево там. Он говорит: «А зачем? Вот если я камень, вот, я играю там…» Ну, так я опять же это понял. Вот у меня есть амплуа, ну, у меня всё хорошо, я справляюсь. Зачем камню пытаться играть дерево? Я говорю: «Ну разве не интересно? Он говорит: «А зачем?» Вот у вас какой взгляд на это?

Мне очень повезло опять же таки, что на моем пути встретились… ну, кардинально есть разные персонажи.

Да.

Если взять, допустим, персонаж из «Шерлока Холмса» или персонаж Варяжка, про князя Владимира история — «Викинг». Что тот, что тот — они для меня были, ну, поиском создания. Я себе по-другому ощущаю. И даже я помню, смеялись, когда Андрею Панину сказали, что будет пробоваться со мной — мы уже и работали и в «Водители для Веры», мы знаем друг друга. И он говорит: «Кто, Петренко? Да он же Травкин». То есть я для себя … я говорю: почему я? У режиссера спрашивал. Он говорит: «Вот я уверен, вот не задавай вопросов, так надо. Пробуйся, и…» И в результате, как-то довелось оказаться, был утвержден. И в результате вот столько… там у нас где-то дней 120, наверное, или там около 130-ти дней, вот в этом странном персонаже, который нервный, истеричный, он какой-то порывистый, эксцентрик.

Совершенно правильно.

Мне совершенно это было не присуще. Или, например, тот же Варяжка. То же самое, это мне … черты характера, я для себя: о, интересно, что есть внутри. Я никогда в жизни, скажем так, таких эмоций, такого отношения к окружающему миру и таких действий, поступков или таких слов, я никогда не испытывал. Для меня это было приключение. Это путешествие какое-то. И конечно, это было профессиональное счастье, то, что именно попробовать прожить характер, который тебе совершенно не присущ. И мне было интересно это очень, это здорово.

А что самое сложное, когда приходится вот проживать то, что вам не близко, по вот ну…

Тяжело быть убедительным. То есть опять же таки нужно стать им, то есть в этот момент. Мне кажется, этот вот Варяжка — он питался исключительно сырым мясом. (Смеются.) Или этот ну совершенно сумасшедший человек. И я вдруг понял: надо же, что во мне есть. Это вот тоже к предыдущим вопросам. Проживаешь иногда такие странные материи. Это здорово.

А бывает все-таки, что вас не отпускает это… ну, я имею в виду, что вот сложно выйти из образа? Или это всё представления дилетантов, на самом деле профессионал, вот он сыграл, вышел и пошел, так сказать, оставил это на съемочной площадке или на сцене.

Я не могу сказать, что я потом не могу как-то выйти из образа. Да нет, я выхожу из него постоянно, потому что у меня семья есть, еще много разных параллельных каких-то дел, ну жизнь.

То есть вы Варяжкой домой не возвращаетесь. (Смеется.)

Да, конечно. Другое дело, что у нас же нету таких инструкций, как сыграть ту или иную роль. И ты вынужден думать про нее постоянно практически.

Понятно.

Ты можешь дома ходить, ты можешь… Этот процесс — он запущен, и в какой момент он тебя застигнет, никто не знает. У меня был эпизод, когда я ехал за рулем. Зимняя, никого нет, я помню. Падает снег. Вечер, уже там где-то часов, может быть, 11. Я еду домой. И вдруг у меня… я аж прямо по тормозам. Ну, там я понимал, что так можно сделать. Не было машин, видимость была такая, достаточно и позади хорошая, и впереди. Я себе позволил это сделать, но меня вдруг эмоция настигла. Пять лет прошло с момента, как мы сыграли, выпустили «Герой нашего времени». И вдруг мне: вот так надо было играть эту сцену!

То есть вам вдруг…

Я неправильно ее сыграл. Вот бывают такие… Думаешь: Игорь, у тебя завтра съемочный день, тебе надо думать о твоем персонаже, который ты… А я, ну, у меня всё, весь вечер — я в инерции вот этого состояния. Думаю: да. И тогда мы зацепились, и тогда была бы … сцена заиграла бы совершенно по-другому. Поэтому…

Очень интересно.

Да, это какой-то такой процесс, он непредсказуемый практически. И ты понимаешь иногда, что надо подумать. Вот ты ходишь, много наблюдаешь. Много же мы берем извне. Мы много… в институте даже есть такие задания, когда ты должен принести наблюдения за людьми. Мы ездили в метро, в автобусе. Ты все время чуть-чуть находишься как будто бы отстраненно от… наблюдаешь. Иногда все эти характеры или черты, если там есть острый характер, они иногда вот… понимаешь, что там… Вдруг ты это можешь увидеть. Или как… опять же таки, как вот в «Шерлоке Холмсе», я с режиссера, например, очень много взял. Вот он так стоит, как-то ноги скрестит, руку туда засунет, что-то… И такой сам немножко… И я прямо понимаю: вот же он. (Смеются.) Начинаешь его впитывать, проживать, и всё. Другое дело, что я скажу, что часто бывает опустошенность какая-то. Если это длительный какой-то забег, если это много эмоциональных сцен, много… ну, такой долгий и непростой пусть проделывается, бывает так, что есть какая-то опустошенность, как будто чуть-чуть выгорание. А если у тебя сразу начинается еще… ну, мы люди зависимые, да. И мы никогда не знаем, когда нас утвердят в ту или иную следующую работу. И актеры, конечно, переживают на этот счет. Кто-то сидит годами без работы по каким-то там причинам. И вот так просто отказываться от чего-то — это ну очень дорогое удовольствие, не все, скажем так, способны. И когда особенно переходишь в другую историю, а ты еще не набрал, не напитал чего-то, то там бывает тяжело. Многие из-за этого очень актеры подвержены алкоголю.

Понятно, что это…

Какую-то иногда эмоцию, например, сложно… сложно там где-то приземлить. Ты в таком немножечко состоянии находишься. Внутренний какой-то мыслительный процесс. Вот эта вот гонка, что, пока ты, допустим, чуть-чуть себя не устанешь, просто чтобы раз — отключить мозг и уснуть, тебя может еще подскакивать. Походил, походил, походил, опять прилег. Лежишь. Ну… но вот такого, что я не могу, я вот в персонаже и не могу из него выйти… Хотя, знаете, что, я думаю, что вот такой пример. Мне интересно было бы пообщаться с Хитом Леджером, к сожалению, который покинул тоже этот мир. Мне хотелось бы на него посмотреть после фильма, где он маску зла, где в «Бэтмене» он сыграл злодея, Джокера. Я очень внимательно смотрел, как он играл эту работу. Мне просто  не для того, чтобы себе что-то там: о, как он… дай-ка я подсмо… Мне было интересно. Я некоторые сцены смотрел даже в замедленной съемке. Потому что у него блестящее было беспрерывное существование, ежесекундное, то есть он все время был в персонаже, он все время… И персонаж такой, у которого нету никаких авторитетов. То есть это нужно принять, осознать, найти в себе отсутствие… Вот ты есть абсолютный центр Вселенной — внутренне. И чтобы быть убедительным в этих процессах, ты это должен ощутить, почувствовать. Понятно, есть опять же таки, как Лоуренс Оливье ДастинуХоффману когда-то сказал: «Вы не пробовали играть?» Когда тот три дня не ел, чтобы сыграть голод. Есть, конечно, правда в словах Лоуренса Оливье, безусловно. Но и весь актерский опыт, который люди шли на какой-то поиск, как подобно «Сталкеру», только не в том сейчас смысле, я как тоже к разговору, кто ты… Я ощущаю себя где-то отчасти Сталкером в том числе. Но потом я узнал, что, оказывается, у Сталкера есть новое какое-то определение, и оно обрело совершенно какие-то иные смыслы. У меня в моем понятии «Сталкер» — это люди мира Стругацких. И в этом смысле я понимаю, что вот мы тоже иногда заходим на какую-то такую территорию человеческого какого-то сознания, иногда в опасные дебри можешь заглянуть, и психики человеческой. Вот у меня такое ощущение, что он не смог вернуться. Он зашел слишком далеко в этих территориях. Он слишком серьезно туда погрузился. Выдающаяся его работа была в этом фильме. Казалось бы, да, развлекательный жанр, да, это не что-то… Но если посмотреть — это ему не случайно дали «Оскар» посмертно за эту работу. И через какое-то время буквально он ушел, пытался себя заливать. А я посмотрел, в какое кино он пошел сразу после маски зла. И я понимаю, как ему тяжело. Я смотрел на него, как он… Он, наверное, смотрит по сторонам, играя вот этого персонажа, и приходит домой, напивается. Потому что у него только что были очень глобальные диалоги в голове, настолько масштабные. Потому что вот это понятие, когда гордыня во плоти. И вдруг прийти в какую-то просто милую сказку, где всё понятно, и есть… Но я вижу, как он немножко рас… такое ощущение, что он чуть-чуть растерян. И он даже и ее не доиграл до конца, он умер в процессе. И потом, по-моему, там компьютерной графикой кто-то дорисованный. Мне кажется, он просто вот где-то внутренне то ли сдался, то ли… не знаю, что… Вот мне интересно было пообщаться.

Но это какое-то исключительное все-таки…

Да, оно бывает вот так. Это не каждая история. Вот опять же таки, что за материал попадется тебе на пути.

Понятно, да.

Мне же, я скажу, я не думаю о том тоже, что мне бы хотелось сыграть еще какие-то характеры. Я вот рад, что мне попалось на пути, и это был для меня интересный опыт и приключение. Но к сегодняшнему дню я пришел к такому моменту: для меня очень важно не результат, а процесс. Вот сам путь, который проходит. Мне очень важен коллектив, в котором мы работаем. Настолько это, бывает, не совпадает. И думаешь, что ты гонишься за каким-то названием, может быть, из золотого фонда литературы и так далее. Но в результате ты не получишь никакого удовольствия — ни человеческого, ни профессионального. Это не есть еще залог того, что это попадется на пути, удастся взойти всем, вот чтобы был вот этот чудесный сплав. Вот о чем мы говорили.

Да-да-да.

Вот это важно. Тогда не суть… Бывало даже так, что какие-то, ну, казалось бы, проходная, воскресная история, которая не претендует на какие-то там полки отдельные. Но ты в них настолько получаешь какого-то светлого, очень правильного, профессионального заряда, от работы, слаженности людей. От того, как, казалось бы, из какого-то совершенно примитивного находим какие-то смыслы и так далее. Мы как: уставшие, но довольные, мы возвращаемся домой. Это очень важно. Вот это. Я буду ставить на такое, нежели на название, скажем.

Понятно.

Конечно, название — сразу у тебя… Но очень важно потом, кто будет это делать, в каких условиях, с каким отношением. Я не всеми сказками доволен, которые выходят у нас на экране, к сожалению. Иногда я понимаю, что исходят из того, что… Ну, на сказке легко денег заработать, наверное. И лишь бы поразвлечь, как бы. Вот опять же таки потребительское отношение. И очень какое-то вот, все равно, мы, к сожалению, утратили во многом, не полностью потеряно, нет, и слава Богу. Наша земля — она и на таланты, и на глубоких людей богата, на человека. Наше самое основное богатство — это, конечно, человек. Потому что у нас генетический опыт колоссальный.

ТЕРПЕНИЕ

Я, знаете, с чего хотел бы начать. С такого, может быть, с такой личной темы. Вот вам с собой легко или тяжело? Ну, я понимаю, что бывает по-разному. Но вот, скажем, бывает вам с собой тяжело?

Тяжело бывает. Бывает. Ты понимаешь, что много каких-то забот, хлопот, проблем я получаю только потому, что вот… вот я такой. И я понимаю, что это можно было избежать, это как-то совершенно по-другому может сложиться и так далее. А у меня как будто такое ощущение какой-то некоей фатальности. Я вот смотрю — и продолжаю двигаться в направлении, которое создает какую-то сложность мне, скажем так, в жизни.

Но это в смысле из серии, что всё в голове, да? Что это не сами обстоятельства, а вот ваше восприятие, правильно?

Мое восприятие, да. Именно мое восприятие. Именно мое какое-то там отношение к чему-то. Или какая-то… Напридумываю, накручу, а этого не надо, скажем так, делать.

Что в жизни проще.

Всё проще и…

Ну, а это с чем связано, с завышенными требованиями к себе?

Здесь всё вкупе опять же таки. Я понимаю, здесь такой суп, в этот момент происходит. (Смеются.) Где-то я понимаю, что это в том числе и оправдание какой-то своей лености. Не без этого. А где-то — что да, какой-то твой перфекционизм, какое-то вот твое представление, как это должно быть, иногда просто не дает тебе сделать что-то. Вот думаешь: ну, странный ты человек. Например, попросят записать видео какое-то. Вот даже такой бытовой абсолютно пример. Запишите видео. Я понимаю, что, конечно, если еще кому-то это видео нужно, что это вызовет какую-то радость или кого-то на что-то вдохновит, — ну это счастье. Ну, для меня как для человека, в этом смысле. Но при этом кто-то это делает легко, а я начинаю… я начинаю себя…

Переживать.

…перегружать какой-то значимостью этого видео. Просто запиши, скажи: привет! И всё, всё, что от тебя требуется. Нет, мне обязательно нужно, чтобы это было… надо посмотреть, чтобы это фон какой-то подобающий был, чтобы ничего не…

Правильный свет.

Чтобы это было… ну… А что ты скажешь людям. Вот особенно вот это. Ну так сложно сказать просто дежурную какую-то фразу: всем счастья, радости, удачи…

Ну, это же прекрасно, что вам сложно это сказать. Потому что невозможно уже слушать вот это «всем счастья, радости». Всех люблю, всех обнял…

Иногда не делаю в результате из-за этого. Из-за того, что вот так и не нашел вот этой какой-то паузы, мгновения, какого-то спокойствия, чтобы взять и осознанно записать. А на бегу не получается. Или что-то… что же сказать, что же сказать. И так вот в этих мыслях, так ты и не делаешь. И думаешь… и чувствую из-за этого потом какую-то неловкость, и стыд, и обещал, и не выполнил. И люди тоже не понимают, как это: попросили, ну что, сложно видео записать и так далее. И бывает, иногда замыкает прямо, то есть…

Ну, а смотрите. А вот, а с другой стороны, ну, как мне кажется, я прекрасно понимаю, о чем вы говорите, но, с другой стороны, вот эти наши особенности, они ведь и нас делают теми, кто мы есть. И без этого, может быть, если бы вы так не переживали, ну, вы легко бы записывали эти все, я не знаю, поздравления, какие-то эти. Ну и что, и какой бы от этого был толк? Я помню, я своему учителю сказал: вот, сейчас вот все говорят про комплексы, что, вот … комплексы. Он говорит: «Ну, конечно, у меня огромное количество комплексов. Но я, — говорит, — и есть эти комплексы. Потому что, если бы их не было, я был бы каким-то совершенно другим человеком». Нет?

Да, конечно. Конечно, есть. Но это опять же таки тоже это оправдание.

Да, понимаю. Что так легко можно оправдать любое, все…

Так легко можно все что угодно оправдать.

Ну, я вот такой, да.

Да. Вот, я, наверное, не был бы я… Наверное, так, может быть, и есть. Отчасти и так тоже. Но когда вдруг ты берешь себя просто за шкирку, за волосы и делаешь. Как потянешь… И так с конем и можно… можно и вытянуть себя. (Смеются.) И в этот момент я понимаю, когда вот преодолеваешь какие-то вот вещи. Сейчас даже много разных моментов таких, чего это касается в жизни. И понимаешь. Идешь все равно себе на… на сопротивление. Как сказать, это… ну и воспитательный такой момент по отношению к себе. Нет, надо сделать. Я говорю: Игорь, ну-ка взял, и встал, и пошел делать. И когда это получается, ты понимаешь сразу, ты становишься сильнее опять. У тебя есть какой-то момент, есть… бах – чуть-чуть сильнее себя начал уважать. А от этого сразу пошло-пошло-пошло. Мне довелось познакомиться с судьбой такого уникального человека, как адмирал Кузнецов. И вот он… я помню, сцена в машине. Я когда читал сценарий, я не совсем… ну, мне кажется, я понимал, но не до конца. Он едет в машине и рассуждает сам с собой. И говорит: нам нужны победы. Победы. Не просто: нам нужна Победа. Нет, он… Вот сейчас именно нам нужны победы. Психологическое воздействие. Нужно себя чуть-чуть взбодрить. Чуть-чуть сильнее себя поуважать, полюбить и так далее, и так далее. Это очень много дает в результате правильной энергии на дальнейшие действия. Вот чего нам, мне кажется, очень нужно сейчас транслировать вообще отовсюду — это уважение, любовь к себе, к ближнему нашему. И это надо делать искренне. Чтобы это искренне делать, нужно понимать, за что ты это делаешь. Ну, за что ты его испытываешь. Но это очень важная энергия. Мы на этой энергии, когда вот послевоенные годы, после Великой Отечественной войны, когда было общее понимание: мы победили зло…

Да, подъем был.

Зло, глобальное зло. На этой энергии сколько было освоено. Целина. Построено. Экономика стала… взлетела просто, в процессе стала подниматься на каком-то таком энергичном энтузиазме. И ценности были для людей… все были очищены, в большей массе. Было много разного. Каждый найдет свое… за что там что-то сказать, покапризничать, я не знаю, или что-то обвинить кого-то — время, людей и прочее, прочее. Но в глобальном смысле это была уникальная энергия, чем жило… Какое, в результате, мне кажется, это не случайно, какое поколение дало. Вот дети войны, дети войны именно. Когда они выросли, у нас пик был во всем — в искусстве, в науке, в медицине, в педагогической какой-то деятельности. Это был какой-то вообще… фантастические времена. И вот нам сегодня, когда мы… за последние десятилетия, когда у нас появилась эта свобода, которой мы так жаждали, и как мы стали в этом смысле как… смешное выражение: проблема современного общества — общество перестало разлагаться. (Смеются.) И это такая фраза, во многом уже некуда… Уже дальше только вот эти страшные, слушаешь, смотришь иногда новости, что там творится с этими элитами, до чего там дошло. А это опять же таки, это путь потребительского мира. Вот мы на нем стоим — вот, можно увидеть его финал, куда мы идем. Вот он, показан наглядно. И конечно, нам надо сегодня… окно возможностей, такое ощущение, что сегодня есть. Вот как будто поезд ждет еще. И нам надо успеть в этом смысле всем зайти в этот вагон. Тогда мы определим на ближайшие 10, 20, 30, 50 лет свое развитие и так далее. Если мы ничего не поймем — всё это закроется, портал закроется, и просто продолжим стремительное свое самоуничтожение. И уже пойдем, благодаря технологиям, вообще…

О да.

…с колоссальной скоростью шаги будут.

Еще, пока мы вот в этой теме, общей теме «Терпение», хочу вам еще один такой личный вопрос задать. Вот понятно, что узнаваемость, популярность — это то, что, так сказать, часть профессии, большая, важная. И также вы говорили, что, когда на улице подходят, что, если такая положительная эмоция от персонажа. Это всё понятно. Я хочу немножко про другое спросить, я, по крайней мере, не нашел это в ваших интервью, на эту тему разговор. Вот проблема известности и славы как вот внутреннего ощущения: вот, я звезда. Для вас это было проблемой, стало чем-то, что надо было терпеть и преодолевать, или там является? Или вот в силу того, что вы все-таки ориентированы на какое-то служение, насколько я могу судить, то вас это миновало, так сказать, вот эти медные трубы, что называется.

Вы знаете, мне так повезло опять же таки, сколько раз я уже сегодня произнес «мне повезло».

Это от скромности. (Смеются.)

Везунчик какой-то. У меня не было такого, что я раз — и проснулся знаменитым. Например, актеры, которые когда-то поработали в «Гардемаринах», или те же ребят из «Бригады», когда они на следующий день — их знает вся страна. Вот внезапное, когда на тебя сваливается, это непросто. Конечно, непросто. Ты понимаешь, что всё, ты… ну, тебя знают все. И на глазах на моих, мы заходили в какой-то магазин, и кассирша, она не понимает, она смотрит… И она не может сосредоточиться, чтобы дать сдачу или посчитать, сколько нет. У нее произошел такой какой-то тоже… помутнение небольшое. У меня как-то идет, как какой-то очень спокойный, поступательный какой-то путь. И я понимаю, что просто у меня профессия такая. У меня не было такого: ох, вдруг… Нет, я спокойно езжу в общественном транспорте, я спокойно в метро, в автобусах передвигаюсь. Бывает, люди раз: где-то служили, что ли, вместе? Почти. Я не могу сказать, что у меня прямо такая абсолютно какая-то узнаваемость, популярность, нет. Очень все спокойно.

Ну, это же ведь даже не про сам факт узнаваемости, а про какое-то вот внутреннее ощущение. Все равно же и встречи бывают…

Бывает просто… иногда бывает так, что, конечно же, мы люди тоже, со своими опять же таки слабостями и так далее. И не всегда хотелось бы, чтобы тебя, допустим, в этом состоянии или в этом настроении кто-то бы видел.

Понятно.

Бывает такое. Или у тебя нет сил совершенно, ты абсолютно опустошен и так далее. Ты хочешь закрыться, не можешь, вообще, бывает такое, что… невозможность физического какого-то контакта вообще. И вдруг человек на такой эмоции…

Дорогой мой…

Да, да. И ты понимаешь: ну, ничего…

То есть это может раздражение вызывать, да?

Чаще нет. Ты все равно понимаешь, что это надо, надо это…

А что делать.

А что делать. И все равно ты видишь, как у человека поднялось настроение. Ты видишь, как он заряжен. Это тоже, в общем-то, ну вот, сегодняшний день прожит не зря вроде бы как. Хотя бывает. И люди разные бывают. И культура у всех на разном уровне. Особенно сколько у нас было конфликтных ситуаций опять же таки с актерами из сериала «Бригада». И я был участником некоторых конфликтных процессов. Был свидетелем, когда иногда совершенно беспардонно: да это моя жизнь, это про меня, пойдем… Извините, я не могу, я не один, и мне хочется побыть… Да пойдем…

Ну да.

Ну, что тебе там впадлу, что ли… Ну, как бы такие бывают разные моменты. Ну вот, опять же таки говорю, мне как-то на людей везет. И чаще это такие очень просто добрые какие-то слова. И очень, как сказать — бережно, бережное отношение, вот я скажу. Поэтому меня чаще это все равно, можно сказать, заряжает. И внутренне оправдывает вообще свое существование.

ПРОЩЕНИЕ

Как-то в одном интервью мне попалось, вы сказали, что вы никогда не предадите профессию. Не помните?

Ну да, понимаю.

Да. Вот это о чем?

Это профессия, которая, в результате, так сложилось, что она изменила мою жизнь. Она спасла мне жизнь. И я оказался в совершенно… как мне был судьбой дан второй шанс. Каким образом я оказался в театральном вузе, не мечтая об этом совершенно? Вот как будто какой-то, я не знаю…

Но там же вообще была случайность, да? Вы шли, какие-то стоят ребята. А что, что дают… а мы поступаем… И вы вот решили попробовать.

Да, что-то это было какое-то странное приключение, которое привело тебя, вот… вот я сейчас сижу перед вами. Удивительно. Для меня это до сих пор удивительно.

Да, это не то что вы с первого класса мечтали быть…

Ну да. А судьба должна была сложиться совершенно по-другому. И поэтому я понимаю, что есть какая-то в этом смысле… может быть, это даже уже отчасти, может, и комплекс какой-то из этого выработался. Может быть, я не знаю. Ну то есть так вот анализирую. Но я понимаю, что какой-то мой долг в этом смысле есть. Именно я буду, пока силы мои есть, пока меня приглашают, скажем, в какие-то истории, я буду заниматься этой профессией. Хотя хочется и попробовать снять кино, и, может быть, что-то организовать. Или, я не знаю, мне очень интересно, даже мысль есть такая, все-таки найти момент и пойти поступить на сценариста. Мне хочется попробовать. Потому что так иногда так в фантазиях такие интересные разворачиваются истории. Понимаю, мне не хватает чего-то, каких-то знаний, не хватает где-то какой-то усидчивости. А там, если ты поступишь, то ты должен будешь обязан выполнять какие-то задачи, делать упражнения, сдавать какие-то процессы. И может быть, научат тебя … А так – не хватает.

Но вы знаете, Игорь Петрович, я вот сейчас подумал, что ведь это очень такая редкая ситуация, как мне кажется, в среде вот актеров. Потому что получается, что у вас один из мотивов вашего служения, профессионального — это благодарность вот тому, что ваша жизнь изменилась. Потому что обычно же это все-таки люди мечтают, поступают, один, два, три раза, вот, наконец-то, мечта сбылась, и вот… а он или она там без сцены, или без там экрана жить не может и прочее, и прочее. Бывает, правда, крайне редко, у меня вот была недавно гостья, Ирина Шеянова, она в сериалах больше снимается, она говорит: ну, я актриса на 25–30 %, вот это не больше, так сказать, в моей жизни. А у вас вообще какая-то уникальная история, да. Вот, из благодарности, не то что вот вы … я там не играть не могу, сейчас умру без этого, да. Немножко другое. Правильно я понимаю, что здесь… это какая-то такая очень редкая такая история.

Здесь еще очень важную роль играет Малый театр, который, собственно говоря, и подарил мне эту путевку вот в эту жизнь. Именно Щепкинское училище, с этим портретом Щепкина, с этой фразой «Священнодействуй или убирайся вон». С мастером курса Виктором Ивановичем Коршуновым. С педагогическим составом, со студентами, которые меня окружали. Это всё уникальные люди мне попались на пути. Я у всех, у каждого учился. И не только профессии, а мне так повезло, я оказался в уникальном мире, с очень талантливыми людьми. И был удостоен такой чести, что меня пригласили в Малый театр потом служить. И началось кино за кино. Я выбрал свободу, ушел. Ну, опять же таки первая картина — «Звезда». Потом «Водитель для Веры», Александра Хвана «Кармен». И это такие интересные, настоящие какие-то киноработы мне попались на пути. Мы еще снимали тогда на пленку, я застал этот момент «Сайнексов»… Когда раз в неделю Павел Григорьевич Чухрай, они арендовали кинотеатры и отсматривали там материал, который ждали из Москвы, его должны были проявить, и вот привозят. Сейчас цифра. Можно бесконечное количество и дублей делать, и легко… Скорость, темп совершенно другой. Раньше перестановка света занимала, бывало, может быть, час, полтора. Бывало даже и два часа, может. Художники творят картину, прекрасно. А сейчас… Это были приборы с такими кабелями, тащили, всё это было непросто. А сейчас панелька у тебя на батарейках. Подошел, включил через телефон. Выбрал теплоту, яркость, поднес вот так — и всё. Всё это влияет и на скорость производства и так далее, и так далее.

А на студентов? Вот у вас продолжается ваш такой педагогический опыт у Эрнеста Мацкявичюса?

Да, продолжается, пока такое знакомство вот с этим.

Но там это все-таки вы не актерам преподаете, да? Актерское мастерство, но…

Нет.

Это Институт медиа, да, по-моему?

Это Институт медиа. Это…

Но уже несколько лет у вас этот опыт?

Второй год пошел.

Второй год. Как у вас впечатление вот в этой роли, в роли преподавательской? И от ребят, конечно, меня больше всего интересует.

Непростое очень дело оказалось.

Да?

Очень непростое. Очень интересное. Я получаю колоссальное удовольствие от общения, от работы с ребятами, со студентами. Особенно когда ты видишь их вовлеченность, когда они пробуют что-то делать. И это не их профессия. Они ныряют в это с головой. Они познают себя, пробуют. И ты понимаешь, что ты сейчас являешься каким-то проводником. Это очень интересно. Но очень непросто. Потому что и занятость своя не позволяет полноценно абсолютно в это окунуться и полностью раствориться. И мне помогают мои однокурсники.

Да, вы говорили, что у вас…

Я попросил их тоже отправиться в это приключение, вместе со мной. А они опытные педагоги, они занимаются этим практически с момента выпуска. Им это стало интересно, и они достигли серьезных знаний в этом деле, именно в педагогической деятельности, в системном подходе. Я не педагог, у меня нету именно системы. Это очень важно. Я делюсь опытом. Я раскладываю сразу на каких-то примерах. Вот что Александр Валерьевич, Марина Михайловна — один занимается речью, один голосом, постановкой, моделированием речи, работой с текстами.

Но это применительно к их… Они же там, я так понимаю, что они собираются быть либо там телеведущими, да…

Да-да-да. Разные у них пути. Но я вообще понимаю, что такой курс пройти, в принципе, немножко всем полезен.

Конечно. И это, во-первых, это интересно очень. И полезно.

Да, это интересно. Когда ты позволяешь себе очень много, опять же таки когда ты имеешь много ограничений каких-то в силу комплексов, воспитания, своих каких-то зажимов и так далее, и вдруг тебе есть возможность официально прийти — покричать, позлиться, порадоваться. Вызывать эти эмоции. Накладывать их на какое-то оправдание. И многие для себя себя открывают, знакомятся с собой. Это, конечно, интересно. Особенно вот Марина Михайловна — она как раз с ними работает, она их всячески психологически, морально мнет, делает с ними разные эксперименты. Они очень любят ее занятия. Она знает, что делать, и делает это сама с абсолютным вовлечением. Здорово очень.

Ну и вот, возвращаясь, собственно, к такой важной, сложной теме, в которой мы сейчас находимся, «Прощение», вот тоже к такому личному моменту. Вам сложнее прощать или просить прощения? Или и то, и то.

Сложнее просить прощения.

Просить прощения.

Конечно. Конечно, просить прощения сложнее. Когда ты просишь прощения, значит, что-то не так сделано. И есть… всё зависит от степени еще вот этого прошения прощения. Иногда просишь, за то что на ногу наступил случайно, это одно…

Не сложно. А скажите, а бывали у вас в жизни ситуации, когда вы понимали, что надо попросить прощения, но либо так и не смогли, либо это было очень тяжело? Я не прошу конкретно…

Да, бывали. И есть моменты и до сих пор у меня по отношению к некоторым людям. Я понимаю, что мне бы хотелось бы попросить прощения. Но я понимаю, что, может быть, и не надо этого делать. Потому что, если оно сложится естественным, скажем так, путем, такая оказия случится, и у меня будет такая возможность, конечно, я с радостью избавлюсь от этого камня, который у меня на душе есть. Но специально лезть как бы со своим прощением, вернуть человека в то настроение, состояние, может быть, оно и не надо.

Еще хуже будет.

Ну, то есть еще хуже это… Ну зачем ты мне опять напомнил, или там… Вот этого не хочется делать. И ты живешь с ним. Иногда что-то можешь брякнуть, сказать, не проконтролировав слово какое-то. И слово не воробей, вылетит — не поймаешь, как говорится. И казалось бы, даже простили все друг друга, а все равно осадок какой-то остается и может остаться на всю жизнь, никуда он не денется. Это надо, конечно, контролировать себя, учиться в этом смысле как-то сдерживать. Есть такие моменты, конечно.

А вот вы сказали, что просить прощения сложнее, чем самому прощать. А что тогда для вас простить самому? Потому что, знаете, как вот иногда человек говорит: нет, я его, конечно, простил, я просто видеть его не хочу просто никогда больше, но я его простил. Вот вы как для себя объясняете, простить — это что? Там не желать зла, не пытаться…

Отпустить, не испытывать негатива никакого.

Но это значит, что вы готовы с человеком общаться? Вот, если вы простили – вы готовы как бы с чистого листа с ним общаться. Или не обязательно.

Это не обязательно. Дело такое, что… мы все равно не можем общаться со всеми. У нас не хватит физически сил.

Не хватит, конечно, да.

И чем дальше, тем людей, знакомств, контактов становится больше, больше, больше. А, например, у меня — так вообще сложность бывает, из-за того что мы себе вообще не принадлежим. Постоянно ты находишься в каких-то вот… Ну вот мы сейчас общаемся с вами. А мог бы проводить время за общением или с семьей, или с друзьями, или с кем-то.

Да, а у вас нет…

Бывает, физически просто ты не можешь общаться. И к сожалению, в этом смысле очень много на душе грусти и печали такой, что огромное количество людей, которым сложно объяснить, что нет просто физической возможности.

Ну, да.

А кто-то обижается, кто-то по-разному думает, что это из-за неуважения, нелюбви или там…

Зазвездился.

Да, как угодно. А ты понимаешь, что нету физического, ни сил, ни времени. Мы же, бывает так, что какие-то люди, которые… ты понимаешь, что я… да, я не знаю, всё готов простить, что бы ни было. Но с кем-то ты понимаешь, что это не твой человек либо еще что-то. Ну, ты не испытываешь к нему зла, но не обязательно, что ты его… Ну, раз ты не испытываешь, что нужно обязательно созваниваться и общаться. Нет, зачем.

Понятно.

ЛЮБОВЬ

Вы как-то сказали, что папой вы себя ощутили в полной мере, когда дочки появились.

Ну, так, по-настоящему — первый раз, да.

А вот, воспитание девочек, общение с девочками, папы с девочками — оно принципиально отличается от общения с мальчиками?

Да.

А вот, смотрите, один мой гость сказал, что мальчиков надо воспитывать, пацанов надо воспитывать, а девочек надо просто любить. Вот вы бы с этим согласились или нет? Или девочек тоже надо как-то воспитывать? Или мама пусть этим занимается.

Конечно, основная нагрузка на такой постоянный процесс, контакт у девочек с мамой, безусловно, и так и должно быть. Но это не значит, что ты не принимаешь участия. Где-то помогаешь иногда справиться с какой-то проблемой. Помогаешь разложить ситуацию, пытаешься научить этому пути или где-то и замечание сделать, что не стоит так, к чему это может привести. Иногда … возникает желание там понаставлять. Но я, опять же таки понимаю, что часто так бывает, что в этот момент ты и сам себе говоришь. Особенно вот с сыном у меня, с сыновьями, с ребятами. Когда я что-то им начинаю рассказывать, я понимаю, что, ну, в общем, это я могу себе то же самое. Я даже иногда говорю, что, ребята, вот, сейчас я вам рассказал это всё дело — спасибо вам большое, за то, что так внимательно послушали, потому что я многое для себя еще узнал, понял. Так что спасибо вам за воспитательные процессы в том числе своего папы.

А вот тогда скажите, вот, скажем, отношения родителей и детей, они могут быть, как это правильно сказать, ну вот, как иногда мама говорит: ой, у меня дочка как подружка. Вот это вот правильно или неправильно? Все-таки дочка должна быть подружкой, или дочка — это дочка там, а подружка — это подружка? Вот здесь иерархия должна соблюдаться?

Так сложно говорить, как надо, как не надо.

Я понимаю. Вот вы как ощущаете?

Вот у меня три дочки. И они все настолько разные. И я с кем-то понимаю, что с кем-то мама иногда может, наблюдаю, как с подружкой. А с кем-то чуть по-другому. Каждый ребенок — своя какая-то пристройка. Иногда … очень же важен вот этот вот контакт какой-то, очень человеческий, теплого доверия сохранить между родителем и… Меня отец очень строго воспитывал. Даже, может быть, иногда чересчур строго, характер такой у человека.

А вы себя ловили на том, что вот я сейчас как папа, ну, как ваш папа, не ловили себя?

У меня другой подход. У меня совершенно другой подход. Именно, наверное, потому что я через… оказался в одном пространстве воспитательном, скажем, в методике воспитания. И я понимаю, где-то к чему это привело, что мы потеряли с отцом контакт определенный. Очень важный контакт, в важном периоде времени. И он для меня очень дорог — с моими детьми.

Поэтому вы говорите, что вот сохранить связь — это самый принципиальный момент, да? Вот вы сказали, главное — связь держать, вот ту.

Да, для меня это очень в приоритете. И иногда, конечно, хочется как-то так себя родителем каким-то таким позиционировать. Мое, скажем так, выстраивается, я заметил, как-то так естественным образом. Может быть, еще потому что я другого склада, нежели мой отец. У меня отец очень строгий человек. Я более мягкий. У меня есть старшая сестра, Ирина. Вот ей от отца как бы этот стержень внутренний… (Смеются.) Я мамин сын в этом смысле. Она такая более ветреная, наверное, может быть, и так. Поэтому у меня и судьба стала складываться, завязла с этой профессией. Хотя я думал, когда был маленьким, что я буду военным человеком.

Военным, ну да, как папа.

Да. И мне очень нравится, что вот особенно со старшим сыном, с Матвеем, у нас бывают очень доверительные разговоры и беседы. И для меня очень ценно, когда он говорит: «Пап, спасибо тебе большое за доверие, за то, что мы обсудили сейчас вот такую тему. Я так счастлив, что у нас такой контакт».

Что вы можете поговорить.

Да. И я понимаю, как это здорово — слышать отцу такие слова.

Конечно.

Это замечательно.

От взрослого сына, конечно.

Да, Потому что мы… я со своим отцом уже во взрослом, я начал как бы стараться… я понимаю, что неправильно, он будет сейчас, нахохлится и что-то неправильно делать. Я понимаю, что отец исключительно любит, исключительно переживает, исключительно хочет, чтобы у тебя было все хорошо, правильно и так далее. Ну, вот такой вот он, такой вот человек, такой характер. И поэтому он для меня все равно остается маяком, он для меня остается лучшим из людей. Настоящим. Вот образ… как говорят: а вот образ военного вы где… Я понимаю, что у меня отец такой интересный: военный — и чувство юмора. И он на все руки, на все дела мастер. Он и рисует, и чеканкой занимался, и по дереву резал, и маслом. И всё это он нам понемножку-понемножку прививал. Мы там по воскресеньям часто и с маленького возраста, и где-то немножко масляных красок понюхать, или выжигание, или чеканка какая-то.

А вот, завершая, может быть, тему, которая у нас такой сквозной была, тему вот узнавания себя, познания человека, вот в этой теме любви, как вы думаете, вот на сегодняшний день, вы лучше знаете жену или жена лучше знает вас? Я понимаю всю опасность этого вопроса, точнее ответа, как-то надо ответить правильно, так сказать. (Смеется.)  Но если так…

По ощущениям, что меня лучше знают, нежели чем я ее. Хотя я понимаю, что у нас достаточно доверительные, скажем так, как у пары, отношения и общение. Она знает мои слабости. Я понимаю, я знаю какие-то ее особенности. Ну, у нас уже старшей дочке 11 лет. Уже какой-то, пускай это там, по меркам человеческих, скажем так, взаимоотношений, не такой длительный срок. Но все-таки уже что-то. Уже мы узнали друг друга.

А вот это ваше стихотворение, одно из любимых, которое вы читали, в том числе, когда поступали, брюсовское, «Сонет о женщине», может быть, самая известная строчка из него: «Ты женщина — и этим ты права»,присутствует это измерение в ваших отношениях с женой? Вы можете ей это сказать: «Ты женщина — и этим ты права»? И вы…

Много таких эпизодов, когда абсолютно точно могу сказать это.

Финал у нас, Игорь Петрович. Вы, может быть, слышали, что сейчас активно дискутируется тема о том, чтобы в школах вернуть оценки за поведение. Вот мы с вами когда учились… ну, у меня были, я не знаю, у вас еще были или уже отменили. У нас было поведение, прилежание нам ставили. Потом их отменили. И вот сейчас идет активная дискуссия: как, вернуть, не вернуть, в каком виде и так далее. Ну, потому что их нет. Поведение в школах не оценивается. Ну вот дискуссия такая ведется. Поэтому я хочу вам задать вопрос: «поддержать нельзя отказаться» — где вы поставите знак препинания? Поддержать возвращение или введение оценок за поведение в школах или все-таки воздержаться?

Конечно, поддержать.

Поддержать.

Поддержать, нельзя отказаться.

Спасибо огромное.

Спасибо большое.

Это был Игорь Петренко. А мы продолжим писать «парсуны» наших современников через одну неделю.