Пушкин и игумен Иона. Как пересеклись судьбы двух таких разных людей

От крещения до последней исповеди

Священников в жизни Пушкина было немало.  

Был священник, крестивший новорожденного Пушкина в Елоховской церкви — либо Феодор Иоаннов, либо Феодор Стефанов.

Был священник Мариинского института Александр Беликов, домашний учитель Пушкина (до Лицея), учивший его, кроме Закона Божьего, русскому языку и математике.

Были лицейские преподаватели Закона Божьего, иерей Николай Музовский и иерей-библеист Герасим Павский. Последний встречался с поэтом позже; Пушкин упоминал о нем в дневнике как об «умном, ученом и добром священнике».

Был сельский священник Илларион Раевский, с которым Пушкин часто виделся в период ссылки в Михайловском.

Был протоиерей Иосиф Михайлов, повенчавший Пушкина, «жениха 10-го класса», и Наталью Гончарову в Вознесенской церкви, что у Никитских ворот.

Был болдинский священник Димитрий Виноградов, просивший «Милостивейшего государя Александра Сергеевича» походатайствовать за него перед нижегородским епископом Амвросием, за что-то на отца Димитрия гневавшимся.

Был протоиерей Петр Песоцкий, который исповедовал и причастил умиравшего Пушкина; был протоиерей Алексий Малов, отпевавший поэта.  

Сюда же стоит добавить и иерархов Церкви. Митрополита Филарета (Дроздова), вступившего с Пушкиным в поэтический диалог, и митрополита Серафима (Глаголевского), вступившего с ним в диалог юридический (если это можно так назвать), едва не закончившийся для поэта новой ссылкой.

И все же откровенных недоброжелателей среди духовенства у Пушкина не было. Не было, впрочем, и близких друзей… «Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало, — писал Пушкин Чаадаеву 19 октября 1836 года. — Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и всё. Оно не принадлежит к хорошему обществу». Священство во времена Пушкина оставалось довольно замкнутым сословием; как, впрочем, и столичное дворянство, почитавшее себя «хорошим обществом».  

И все же в отношении одного священника, пожалуй, можно говорить если не о дружеских, то о достаточно близких отношениях с поэтом.

Не в купцы, а в монахи

Звали его Иона, и был он игуменом Святогорского монастыря.

Знаем мы об игумене Ионе не так много.

Нигде не упоминается его фамилия и мирское имя. Родился в Торопце Псковской губернии. Согласно формуляру Псковской консистории от 27 января 1825 года, происходил из купечества; причем, вероятно, не низшего, раз был грамотен, «обучался по-российски читать и писать» (грамотность среди провинциального купечества была в то время невысокой). Год рождения Ионы в формуляре не указан; на момент его заполнения игумену было 66 лет, значит, родился он в 1758 или 1759 году.

К монашеству пришел уже 36-летним: что привело его на эту стезю, неизвестно. В 1795 году стал послушником в Свято-Благовещенской Никандровой пустыни в окрестностях Пскова. В тот же год был переведен в загородный дом псковского архиерея «житенным»: так называли тех, кто ведал зерновыми припасами.

Через два года, в 1797 году был пострижен в монашество, в 1801-м поселился в Псково-Печерском монастыре. В 1802 году был рукоположен в иеродиакона, в 1804-м — в иеромонаха.  Довольно быстрое прохождение священнических ступеней, учитывая, что за плечами Ионы не было семинарии; а именно ее окончание, со времен Екатерины, открывало дорогу к священнослужению.  

В 1804–1809 годах Иона нес послушание казначея в Великолуцком Троице-Сергиевом монастыре, в 1809–1812 годах — то же послушание в Псково-Печерском монастыре. Судя по всему, у отца Ионы был опыт в подобного рода делах. Что, учитывая его купеческое происхождение, не удивительно.  

В 1812 году отец Иона был снова отправлен в Великолуцкий монастырь, но уже игуменом, а через шесть лет, в 1816-м — переведен игуменом в Святогорский монастырь.

О Святогорском монастыре следовало бы сказать чуть подробнее. Но о нем написано, особенно псковскими пушкиноведами, и так достаточно (а лучше туда съездить). Обратимся к другому герою — ради которого этот очерк и затеян.

В августе 1824 года в Михайловское, что в трех верстах от Святогорского монастыря, прибывает сочинитель Александр Пушкин; начинаются два года его ссылки.

То, что ссылка продлится два года, поэт еще не знает. Он с ужасом думает, что она продлится вечно. В предыдущей, «южной», он не был скован в передвижении, путешествовал, жил в Кишинёве и Одессе; теперь он мог бывать только в ближайших деревнях. За ним был установлен полицейский досмотр. И — поскольку поводом к новой ссылке послужило несчастное письмо поэта, в котором он писал об интересе к «афеизму», — досмотр духовный.  

Последний и был поручен игумену Ионе.

Шпион или наставник?

Исследователи оценивают эту сторону деятельности святогорского настоятеля по-разному, в зависимости от своей «картины мира».

Советские пушкиноведы, писавшие о михайловской ссылке, делали упор на самом факте духовного досмотра. Упоминали игумена как «шпиона» за Пушкиным (Аркадий Гордин) и даже как его «врага» (Ираклий Андроников). В православной пушкиниане зачастую заметна другая крайность. Игумен изображается как мудрый духовный наставник поэта. Даже как «настоятель-подвижник», ставший для Пушкина «любящим духовным врачом», «легко покорившим его чуткую отзывчивую душу», как писал митрополит Анастасий (Грибановский).

Истина, вероятно, где-то посередине. Где-то между вынужденным «шпионом» и «духовным врачом».

Ссыльный поэт, безусловно, тяготился условиями своей новой ссылки: просил о переводе в другое место, задумывал побег… Вряд ли его радовала и перспектива духовного надзора… Но отношения с игуменом Ионой у него сложились хорошие. Игумен стал ему интересен.

В Михайловском Пушкин впервые оказался погружен в жизнь нестоличной, не-городской России. России деревень, усадеб, ярмарок, сельских приходов, монастырей. Поэт внимательно к ней присматривается. К допетровским обычаям, к «преданьям старины глубокой», сохранившимся здесь, в северорусской глубинке. В Михайловском возникают «сельские» главы «Онегина». Здесь задумывается эпическая поэма «Ермак», пишется «Борис Годунов».

Игумен Иона, судя по всему, был интересен для поэта с этой стороны. Как человек, обладавший знанием и опытом «простонародной» жизни. Пушкин записывает прибаутки и фразы Ионы; набрасывает его портрет на черновиках «Онегина». Могла Пушкина заинтересовать и история монастыря, его книгохранилище. Святогорский монастырь был связан с историей Смутного времени; здесь проходили войска и Стефана Батория, и Лжедмитрия Второго… Пусть Иона не был человеком книжным, но определенные сведения об истории обители мог сообщить. В 1821 году, по повелению псковского архиепископа Евгения (Болховитинова), он составил краткую летопись монастыря; архиепископ доработал ее и издал в виде небольшой брошюры.

Предполагают даже, что Иона мог быть одним из прототипов «годуновского» Пимена. Кроме истории обители, Иона — человек уже пожилой, «в летах», — мог рассказать и много других исторических былей. От Ионы поэт мог услышать и совет, который вложит в уста Пимена: «Смиряй себя молитвой и постом, / И сны твои видений легких будут / Исполнены. Доныне — если я, / Невольною дремотой обессилен, / Не сотворю молитвы долгой к ночи — / Мой старый сон не тих, и не безгрешен…» 

Имели ли беседы с игуменом какое-либо духовное влияние на поэта и на его замыслы михайловского периода?

«Похоже, что Пушкин поставил перед собой цель — исправить в глазах окружающих и, прежде всего, священнослужителей свою репутацию как человека нерелигиозного, — пишет Светлана Березкина в статье “Пушкин в Михайловском. О духовном надзоре за поэтом (1824–1826)”. — …Ему это вполне удалось. Однако было бы наивностью полагать, что это в полной мере и адекватно отражает какое-то благотворное изменение в отношении Пушкина к церкви».

Это справедливо — но лишь отчасти.

Да, Пушкин в Михайловском был более осмотрителен, чем в предыдущие годы. И в поведении, и в разговорах, и в переписке. Сама среда, сам уклад патриархального Русского Севера гораздо меньше располагали к либертинажу, чем южные провинции, Одесса и Кишенёв, где он жил перед этим. И более жесткие условия надзора — безусловно, тоже.

Отношение Пушкина к Церкви, ее учению и таинствам, конечно, не могло измениться быстро. Как писал (по другому поводу) Давид Самойлов: «Легче всего воспринимают новое дураки, потому что ничем не обременены. Дурак свеж в восприятии как огурец…»  

Пушкин был обременен. Он вырос на книгах французских просветителей, испытал сильное влияние Байрона. Это не слишком способствовало быстрому «изменению в отношении Пушкина к церкви». Прежние темы и увлечения еще «держали» его.

«1825 год был отмечен взлетом интереса Пушкина к творчеству Вольтера», — отмечает Светлана Березкина. Но если это и был взлет, то последний; взлет на излете, поздние следы некогда пылкого увлечения. «Вольтер-поэт особенно восхищал его в 1810-е — начале 1820-х годов, затем наступило некоторое охлаждение… — сошлюсь на статью Петра Заборова “Пушкин и Вольтер”. — Вольтер-драматург, к которому Пушкин в молодые годы относился почтительно, к середине 20-х годов утратил для него всякое очарование».  

Как появилось стихотворение «Пророк»

Зато в Михайловском возникают другие интересы, которые прежде у поэта трудно было представить. Например, интерес к поэтическому переложению библейских стихов.  

«Слепой поп перевел Сираха <…>, издает по подписке — подпишись на несколько экз.», — просит он брата Льва весной 1825 года. «Слепым попом» был ослепший иерей-стихотворец Гавриил Пакатский, переложивший стихами библейскую Книгу Премудрости Иисуса, сына Сирахова.

И еще одно свидетельство. «Записки» Александры Смирновой-Россет, вспоминавшей о рассказе Пушкина: «Я как-то ездил в монастырь Святые Горы, чтоб отслужить панихиду по Петре Великом... <…> Служка попросил меня подождать в келье; на столе лежала открытая Библия, и я взглянул на страницу — это был Иезекииль. Я прочел отрывок, который перефразировал в “Пророке”. Он меня внезапно поразил, он меня преследовал несколько дней, и раз ночью я написал свое стихотворение…»

«Записки» Смирновой-Россет считаются у пушкинистов документом не слишком надежным. И все же. За исключением того, что отрывок, легший в основу «Пророка», был взят не из Книги Иезекииля, а из Книги Исаии (6:6–9), в этом свидетельстве нет ничего, что не заслуживало бы доверия. И связано оно опять же со Святогорским монастырем.

Интерес к поэтическому переложению ветхозаветных текстов — это, конечно, еще не более осмысленное отношение к христианству, к богослужениям и таинствам. Но первый шаг сделан. И сделан он именно в Михайловском.  

Сыграло ли в этом какую-то роль общение поэта со святогорским игуменом?

Возможно. Это общение было вполне дружеским. Алексей Вульф, родственник и приятель поэта, вспоминал что Пушкин «угощал его (игумена Иону. — С. А.) у себя по праздникам». Александр Бошняк, направленный в июле 1826 года в Псковскую губернию для тайного сбора сведений о Пушкине, писал после беседы с игуменом в том же духе: «Пушкин иногда приходит в гости к игумену Ионе, пьет с ним наливку и занимается разговорами».  

Только в воспоминаниях Ивана Пущина, побывавшего в Михайловском в январе 1825 года, игумен описан как соглядатай за поэтом. Но это и понятно. Пущин заехал в Михайловское всего на несколько часов, и игумен, прервавший своим визитом беседу лицейских товарищей, вряд ли мог вызвать у Пущина симпатию. Пущин был человеком из «прежней» пушкинской жизни; из мира лицейского вольномыслия, политической фронды и антиклерикализма. (А в период приезда в Михайловское — еще и активным деятелем тайных обществ, будущим декабристом).

Пушкин сам еще принадлежал этому миру. Но уже — не только ему. Поэтому он так добродушно отреагировал на «досаду» Пущина после отъезда Ионы. Поэт, конечно, тоже желал наговориться с другом, дослушать «Горе от ума», которое Пущин начал ему читать до приезда Ионы, но ничего осуждающего в отношении игумена не сказал: Пущин наверняка бы это запомнил.  

Кроме того, надзор за Пушкиным был обременительным и для самого игумена. Хватало забот и без него. Игумен был, как уже было сказано, человеком деятельным, хозяйственным; при нем в монастыре велось большое строительство. Достроена колокольня, возведены новые каменные кельи, сараи, конюшни… Учитывая, что монастырь был небогатым, устроить все это было непросто. Да и Иона был уже далеко не молодым; шестьдесят шесть лет в ту эпоху — глубокая старость.  

Много времени и сил отнимал у игумена и конфликт с монастырским иеромонахом Василием, в который оказалась втянута и часть братии. Василий, некогда подававший большие надежды столичный проповедник и златоуст, страдал грехом пьянства; переводили его из монастыря в монастырь, и везде он делался головной болью для настоятелей. Не только запоями, но и жалобными письмами, в которых обвинял в своих бедах монастырское начальство, а заодно и доносил на него. Жаловался он и на игумена Иону. Письма иеромонаха, писанные по всем правилам кляузного жанра, епархиальное начальство читало, но хода им не давало.

Встречался ли Пушкин с иеромонахом Василием? Василий был, скорее, типом, который бы мог заинтересовать Достоевского. Даже если встречи Пушкина и Василия были, сведений о них нет.

Кадровые перестановки

В 1826 году, уже после отъезда поэта, игумен Иона был переведен в Торопецкий Троицын Небин монастырь. Как сказано в указе Псковской духовной консистории, «за непорядочное управление им Святогорским монастырем и прочие по оному неустройства».

Псковский пушкиновед Елена Ступина полагает, что эта формулировка «говорит о негативной оценке его деятельности начальством». Но причина скорее была не в оценке епархиального начальства, а в его — начальства — смене. Архиепископ Евгений (Казанцев), управлявший Псковской епархией в 1822–1825 годы и поддерживавший Иону, был переведен на Тобольскую кафедру. На его место был назначен архиепископ Мефодий (Пишнячевский), выходец из Малороссии.  

Скорее всего, произошла обычная история: новая метла принялась мести по-новому. Кстати, игумен Геннадий, назначенный в Святогорский монастырь вместо Ионы, тоже происходил из Малороссии. Впрочем, происхождение вряд ли играло тут первостепенную роль. Конфликт в обители был, скорее всего, использован новым начальством как повод для кадровой перестановки.

Тем более что при проверке действительно выявилась недостача в имуществе монастыря при сравнении с описями 1802 года. И хотя до 1818 года, когда Иона принял в свое ведение Святогорский монастырь, в нем сменилось три игумена, вся недостача (899 рублей) была взыскана с Ионы. Такой суммы у него не оказалось, и в монастырскую собственность поступило почти все его небогатое личное имущество…

Новый игумен, Геннадий, был не хуже Ионы; в чем-то, возможно, и лучше. Трудолюбивый, ходил в простом овчинном полушубке и работал вместе со всей братией; продолжал строительство, заботился об украшении соборной церкви. Удалил из обители зачинщиков прежней смуты во главе с иеромонахом Василием. В 1833 году, как раз последний год пребывания архиепископа Мефодия на псковской кафедре, был возведен в сан архимандрита: «за приведение в наилучшее состояние вверенного ему монастыря и введения в нем отличного порядка».

Монастырь Геннадий продолжал возглавлять еще 15 лет, до своей кончины в 1848 году. В последовавшим за ней консисторском указе тем не менее, отмечалось что он оставил монастырь «довольно расстроенным»… История с игуменом Ионой повторилась.

Пословица от игумена

Сам игумен Иона после перевода из Святогорского монастыря последние несколько лет жил в Псково-Печерском монастыре, где числился «больничным игуменом». Болел, попросту говоря.

6 апреля 1836 года он скончался.

После игумена осталось, как сообщалось в донесении в консисторию (опубликованном Еленой Ступиной), «шесть с половиною копеек медью и небогатое имущество». Имущество и правда было небогатым:

• Полный месяцеслов.
• Сапоги старые.
• Печать сердоликовая в медной оправе с вензелем J. H.
• Перина одна.
• Тулуп овчинный поношенный.
• Подушки в простых наволочках две.
• Камилавка.
• Ряса плисовая старая.
• Пояс штофный ветхий.
• Кушак каламенковый ветхий.
• Рукав плисовый ветхий.
• Платок носовой красный клетчатый.
• Перчатки шерстяные.
• Двое четок, из них одни стеклянные голубые, а другие костяные.
• Колпак белый нитяной.
• Другая печать медная с буквами J. H.
• Крест сердоликовый без вырезки.
• Очки в медной оправе одни.
• Камзол плисовый ветхий.
• Рубах с портами одна пара.

В этом списке любопытней всего две печати с инициалами «J. H.». Что означали эти буквы? Рискну предположить, что «J» было «I», первой буквой имени Ионы (Ἰωνᾶς) по-гречески. А «Н», соответственно, первой буквой слова «игумен» (‘Hγούμενος).

В 1836 году Пасха праздновалась 29 марта. Получается, почил бывший святогорский игумен как раз в первое воскресение по Пасхе, в день, когда поминают святого апостола Фому (Фомино воскресенье).

…В 1830-м, работая над «Повестями Белкина», Пушкин в качестве эпиграфа предполагал взять «А вот то будет, что и нас не будет» с подписью «Пословица Святогорского игумена».

Увы, это сбылось и в отношении игумена Ионы, и в отношении Пушкина довольно скоро; поэт пережил игумена меньше, чем на год.

Но и осталось совсем немало. То, что не передает ни одна посмертная опись имущества, ни одни консисторские указы и высочайшие повеления. Остались духовные пути двух этих очень разных людей, монаха и поэта. Пути, на два года пересекшиеся в беседах, содержания которых мы, к сожалению, не знаем.

Но что-то важное в них, безусловно, было.  

Использованная литература:

Березкина С. В. Пушкин в Михайловском: О духовном надзоре над поэтом (1824–1826) // Русская литература. 2000. № 1.