Инок Трофим. Долгий путь к Пасхе. Памяти одного из убиенных оптинских монахов

Три имени

В его жизни было три имени. И каждое словно отражало определенную грань его личности. Родители назвали сына Леонидом, что с греческого переводится «подобный льву». Действительно, несмотря на худобу, силой Татарников обладал львиной: гнул в пальцах кованые гвозди, мог в одиночку снять с КамАЗа огромное колесо, уверенно шел за плугом, перепахивая тяжелую болотистую монастырскую землю и, подобно царю зверей, ничего не боялся. Не зря его, светловолосого красавца с огромными голубыми глазами, называли Ильёй Муромцем, богатырем и даже викингом.

Леонид вырос и… неожиданно для всех поменял имя — стал Алексеем. Когда-то бабушка предлагала так назвать внука: «Пусть будет Алексей — Божий человек». Мать тогда не послушала свекровь: ну какой «Божий человек» в обыкновенной советской семье? А ведь он таким и был: очень добрым, непосредствен­ным, открытым, улыбчивым, похожим на большого ребенка. И всегда чувствовал себя Божиим.

После долгих скитаний, мытарств и поисков Татарников нашел свое место в Оптиной пустыни и получил там в иночестве третье имя — Трофим. В переводе с греческого — «питомец». Он в самом деле стал настоящим питомцем Оптиной пустыни. Любимцем и братьев-монахов, и паломников, и мирян. У самого отца Трофима за недолгую жизнь было очень много подопечных. Это и бабушки из деревень возле Оптиной пустыни, которым монах вспахивал огороды и колол дрова, и подростки, которых вытаскивал, вымаливал от наркомании, и монахини Шамординской обители, которым так много помогал по хозяйству, и свои братья-монахи, для которых столько трудился, и, конечно, мать, братья, сестры, близкие, которых Леонид-Алексей-Трофим Татарников всю жизнь пестовал, защищал и обеспечивал.

Божий человек, питомец, подобный льву: кажется — сочетание несочетаемого. Но он был именно таким — веселый, сильный, любивший всех инок Трофим.

Пасхальные чудеса

Ранним пасхальным утром восемнадцатого апреля 1993 года со старшим звонарем Оптиной иноком Трофимом произошло сразу два чуда. В 5:30 закончилась пасхальная литургия, на которой Трофим причастился. Перед тем как отправиться на звонницу, он заглянул в свою келью. Очень хотелось скорее разговеться пасхальным яичком. Нельзя было сказать, что звонарь строго постился, — он вообще ничего не ел всю Страстную седмицу. Это было для Трофима обычной практикой: к строгому воздержанию он привык давно: в юности увлекался лечебным голоданием. А яичко в келье его ждало непростое. Оно было сварено и освящено… год назад! Трофим всегда разговлялся на Пасху прошлогодним пасхальным яйцом, и всегда оно оказывалось наисвежайшим! Ну, разве не чудо?

Второе чудо произошло уже через несколько минут после разговления. Радостный инок вышел из кельи, стремительно сбежал по деревянным ступеням, по пути успел увидеть иеромонаха Александра:

— Благословите! Иду звонить!

Иеромонах благословил. Удивился только:

— Да как ж ты один будешь звонить?

— Ничего, сейчас кто-нибудь подойдет…

И вот уже видно: на колокольне — другой лучший звонарь монастыря, Ферапонт. Они часто звонят вдвоем. У обоих иноков слух идеальный: ошибется один — другой поправит.

Оба в прекрасном пасхальном настроении встали к колоколам. И полились над монастырем праздничные звоны! Дин-дон дили-дон! Хрис-тос Вос-крес! Хрис-тос Вос-крес! Какая это радость — славить Христово Воскресение!..

…Первым убийца пронзил Ферапонта. Звонарь умер сразу. Трофим даже не успел оглянуться — его сатанист ударил мечом в спину вслед за братом. Рана была смертельная, но — вот оно, второе чудо! — каким-то невероятным усилием инок подтянулся и ударил в колокол, и этот одинокий тревожный удар, оборвавший пасхальный перезвон, обратил на себя внимание братии.

Лёниточка

Он плакал и плакал. Днем и ночью. Кричал и кричал. Доярки проходили мимо окон дома, охали и переглядывались. Измученная бессонными ночами мать Нина Андреевна подозревала тяжелую болезнь и скорбела: «Не жилец, видать, Лёниточка…»

Лёниточка — это Леонид на местный лад. Свекровь хотела назвать новорожденного внука Лёшей, человеком Божиим, но матери больше нравилось другое имя.

Нина Андреевна, в отличие от свекрови, коренной сибирячки, родом была из Белоруссии, из Витебской области. Православная ее семья после революции, спасаясь от голода, переехала в Сибирь и осела в самой-самой глубинке. Здесь Нину совсем молодой выдали за такого же молоденького парня Ивана Татарникова. Отца Ивана арестовали в тридцать седьмом неизвестно из-за чего. Не исключено, что из-за веры — он, кузнец, православный русский человек, никогда своих взглядов не скрывал. Расстреляли его в тюрьме.

Мать мужа, как и мать самой Нины, была тоже верующей, но в поселке Даган, где жила теперь семья, храма не было. Вообще ничего не было: несколько домов, окруженных непроходимым лесом. От райцентра Тулуна до Иркутска — четыреста километров. А от Дагана до Тулуна, где ближайшая церковь, — больше ста километров по таежному бездорожью. На Пасху и на Рождество очень редко удавалось добраться на попутке, оставив пятерых детей, там помолиться и причаститься — и то хорошо. Да, мать Нины Андреевны держала посты, молилась, привозила просфоры из храма, но сама Нина и ее муж, если и восприняли от близких их веру, не смогли в те годы дать ей прорасти в себе. Эти заложенные в детстве семена дадут ростки через много лет. А тогда, в 1954 году, укачивая беспрерывно кричащего младенца, Нина Татарникова, кажется, уж и не знала, к кому обратиться за утешением в своих мучениях.

Все изменилось, когда Нина Андреевна приехала в Тулун навестить бабушку Зосю.

— Окрести Леню! — посоветовала пожилая женщина. — Ведь он такой больной!

Нина послушалась. В Покровском храме Лёниточку крестили в честь мученика Леонида. После крещения малыш сразу затих и заулыбался.

Вернулся из армии отец Лёни, Иван Николаевич. Семья переехала в поселок с романтическим названием Электроремонтный завод, поближе к Тулуну. Отец, хороший сварщик, мастер, устроился на работу, Лёня пошел в школу. Потом переезжали с места на место: поселок Целинный, поселок Бурхун... Лёня менял школы, у Татарниковых рождались дети: два сына, две дочери… Всего пятеро, Лёня старший, а младшая Леночка родилась, когда Леониду было уже семнадцать.

Детей в семье приучали к труду. Все хлопотали по хозяйству, которое было большим — и коров держали, и кур. Лёня, как старший, сильный, понятно, трудился больше всех. От работы не бегал: за скотиной ухаживал, коровники чистил, в доме всё чинил, огород обихаживал, всех младших опекал. Даже белье братьям-сестрам выстирывал до хруста! Успевал еще и подрабатывать. Летом нанимался в подпаски. Ходил с семьей в тайгу за грибами и ягодами — не баловства ради, а зарабатывали так. Грибы, например, сдавали в сельпо по 50 копеек за кило, вот и носили грузди на палках-коромыслах по четыре ведра каждый. Зато младших осенью было на что одеть-обуть и в школу снарядить.

Помимо учебы, работы и хозяйственных хлопот, были еще увлечения, дополнительные занятия. Яхты, борьба, каратэ, школа бальных танцев, народных танцев…

Леониду везло с названиями населенных пунктов, в которых он оказывался в разные моменты своей жизни. Окончив восьмилетку, Татарников поступил в железнодорожное училище в городе с чудесным названием Зима. Получил профессию машиниста мотовоза. Понятно, что это был далеко не первый навык молодого человека. Если перечислять все профессии, которыми овладел Леня к своим двадцати годам, то всего и не упомнишь: пастух, садовод-огородник, монтер, скотник, владел сваркой, умел чинить комбайны, подрабатывал кладовщиком, а в армию пошел в танковые войска — там еще и специальность электрика получил!

И плюс ко всему он читал! Читал запоем! Как никто в его окружении. Читал так много, что даже получил прозвище «букинист».

После возвращения из армии — опять переезд. Теперь Татарниковы живут в селе Илир. Живут неплохо: и дом, и хозяйство, и земля, и пасека своя, и скотины много. Наконец в семье появились деньги. Вот только Иван Николаевич, отец Лёни, стал прикладываться к бутылке: начальник совхозного гаража, мастер на все руки, Иван распоряжался важнейшей по тому времени «валютой» — запчастями. Все шли к нему с поклонами и с просьбами, а расплачивались, понятное дело, «пол-литрами».

Дальше — больше: отец стал уходить в запои, буянить, пугал младшую Лёнину сестрёнку до заикания. В конце концов Лёня, как старший, вынужден был просто спасать братьев, сестер и мать. На правах нового главы семьи он перевез семью в Братск, в общежитие.

Отец пить так и не бросил — доживал век у сына Геннадия. Дети его не оставляли, ухаживали.

В Братске Лёня опять занимался всем сразу и все успевал: и семью кормил, и за сестрами приглядывал, чтобы вовремя домой приходили и в общежитии с мужчинами себе лишнего не позволяли. Сам не пил, девушкам нравился, влюблялись в него, душа компании был, танцевал хорошо, общительный, симпатичный — казалось бы, живи-радуйся, выбери девушку хорошую, женись, дом построй или на квартиру заработай, хочешь — плыви по течению, как все плывут, хочешь — карьеру делай…

Нет. Что-то в душе Леонида не давало ему покоя. Вел себя странно. С девушками отношения не строил. Называл их исключительно сестрами, сестреночками. Когда хулиганы, из ревности к его популярности, однажды подкараулили Леонида и стали ввосьмером его избивать — не сопротивлялся, только голову руками закрывал, хотя, по силе своей, мог легко их раскидать.

А через некоторое время вдруг неожиданно для близких взбрыкнул и перевернул всю свою жизнь. Оформляя новый паспорт, сменил имя! Стал тем, кем пророчила ему быть бабушка, — Алексеем. Человеком Божиим.

И — уплыл!

Человек Божий

— Разбирайте гостинцы! — Алексей, улыбаясь, тяжело опустил на пол огромный мешок.

Ура! Подарки! Старшего брата опять не было дома много месяцев — огромный морозильный рыболовный траулер (БМРТ) Сахалинского морского пароходства ходил на очередную путину. А теперь у судового электрика Алексея Татарникова отпуск. Все домочадцы ждали его приезда как праздника, и вот наконец приехал.

Шум! Гам! Содержимое мешка — по всей комнате! Каждый рассматривает диковинки, привезенные со всего света. Суда заходят не только в азиатские и американские порты, добирались и на запад, вплоть до Скандинавии. Зарабатывает Лёша прилично, может себе позволить. Вернее, не себе. Всё — им. Нина Андреевна, примеряя у зеркала очередной такой яркий и красивый платок, оборачивается к сыну:

— Для себя-то чего-нибудь бы хоть оставил!

— А мне ничего и не надо, — улыбаясь, отвечает моряк и протягивает матери пачку денег — остались после покупок. — Для меня лучший подарок — ваша радость.

Она помнит, как сын однажды купил себе модную кожаную куртку. Походил в ней совсем немного, а потом кто-то попросил поносить — он и отдал. Насовсем. «Обойдусь! Ему нужнее. А себе еще заработаю — куплю…»

Так-таки в самом деле этому «человеку Божиему» ничего было не надо? Или он просто не мог понять, чего же хочет на самом деле?

Брат Геннадий вспоминал:

«Брат был человеком огромной воли и умел добиваться, чего хотел. В любом деле он стремился достичь совершенства, а достигнув желанного, вдруг менял направление и брался за новое дело. Он всю жизнь чего-то искал».

Рыболовный траулер, на котором Алексей пять лет рыбачил, был не только местом, где можно неплохо заработать, он давал еще редкую для советского человека, тем более выходца из настоящей глубинки, возможность посмотреть мир. В те времена попасть за границу было, мягко говоря, непросто. А там — комфорт, достаток, глянец, фирмá!

Нет, и это Алексея не увлекло. Посмотреть красивые места, природу — да, сделать загранкомандировки самоцелью — нет.

Он вообще был очень неприхотливым и не­п­ри­тязательным в быту. Всю эту дефицитную «жратву и шмотки», как он их называл, презирал. Много работал, а ел, например, совсем мало. В гостях отказывался и от мяса, и от курицы, и от колбасы, даже от картошки со сливочным маслом:

«Мне жирного нельзя, а то молодость заест».

Просил сварить ему ту же картошку просто так — в мундире. Или на репу, на капусту квашеную налегал.

Потом вообще голоданием увлекся. Тогда еще — «для здоровья». При этом силы не терял: доголодается — одна кожа да кости, а тяжести продолжает поднимать на раз, вкалывает по много часов без отдыха. И ничего, улыбается.

В восьмидесятом году Алексей сошел на берег.

И начал нарезать новые круги в поисках себя. Занятия менял как в калейдоскопе: фотокорреспондент в Южно-Сахалинске, пожарный, скотник, своя фотостудия в Братске, попытка — весьма успешная! — создать с братом Геннадием собственную обувную мастерскую… К обувщику Алексею очереди выстраивались на починку обуви! Люди издалека приезжали с сапогами и ботинками! Опять, кажется: ну, продолжай! Развивайся в том, что получается! Расширяйся, нарабатывай клиентуру!

Нет, и из обувного дела ушел. Нигде не приживался. Просто наваждение какое-то: руки золотые, а столь для многих неудобный. Слишком старается. Слишком много работает. Надо на количество, а он — на качество.

В 1987 году в свои тридцать три года Алексей вычитал в газете, что в Алтайском крае есть «райская долина, где растут дивные яблони и разводят племенных лошадей». Бросил всё, поехал к дяде на Алтай, в Бийск. Точнее, дядя жил в Бийске, а Алексей поселился и устроился на работу недалеко от города, в селе Шубенка. Вот еще одно симпатичное географическое название в копилку Татарникова — Шубенка.

Наверняка не раз и не два Алексей задавал себе вопрос: почему у него такая странная жизнь? Зачем его мотает с места на место? Ответ пришел через годы:

«Я-то думал: для чего все это? А оказывается, все нужно было для того, чтобы теперь здесь, в монастыре, применить весь свой мало-мальский опыт для служения Богу и людям. Слава Тебе, Господи! Как премудро Ты все устраиваешь!»

Дорога к дому

…Воскресенье. Бийск. Дядя Алексея с семьей — на службе в Успенском кафедральном соборе. Служба идет своим чередом, церковнослужители выходят из алтаря… Что такое? Дядя с тетей переглядываются, не верят глазам: у молодого человека в стихаре очень знакомое лицо… Лёша?! Племянник! Каким ветром здесь?

Выясняется, что по воскресеньям и праздникам Алексей приезжал в собор на службу, и батюшка благословил молодого богомольца прислуживать в алтаре.

Алексей и у себя в Шубенке пытался бороться за возвращение местной церкви верующим. Не случилось. Зато в Бийске, когда однажды шел на Троицу на всенощную, нашел в траве икону Святой Троицы. Отреагировал странно. Его друг вспоминает, что вместо радости Алексей вдруг упал рядом с иконой на колени и закричал: «Господи, неужели это смерть моя?!»

В это время светило солнце, и вдруг пошел редкий теплый дождь. Алексея увидел священник. На просьбу Татарникова освятить образ батюшка ответил, что икону освятил Сам Господь.

Вел себя алтарник Алексей тогда в точности так, как ведет себя большинство восторженных неофитов: строжайшим образом соблюдал посты, одну за другой проглатывал святоотеческие книги, молился, что называется, с полным погружением. Батюшка не мог не отреагировать на такое рьяное благочестие:

— Поезжай-ка, Алеша, в Оптину пустынь! Шестьдесят лет монастырь был закрыт, сейчас возрождается. Вот там осмотришься, глядишь, что-нибудь для себя решишь.

Алексею про Оптину рассказывать было не надо — читал и про обитель, и про старцев. Тут же купил билет до Калуги! Но… перед самым отъездом у него украли документы, билет и все деньги.

Паспорт пришлось восстанавливать, деньги заново зарабатывать. Время шло. Неделя, другая, глядишь — уже и месяц миновал… А вот и работу хорошую предложили, с достойной оплатой. А вот и дела появились неотложные. Ну какая уж теперь Калуга?

Но Алексей уперся: «Нет! Хоть по шпалам, а в монастырь все равно уйду!»

Трудник, послушник

…Братья улыбались и морщились, принюхиваясь к молодому паломнику, вернувшемуся с послушания:

— Что-то от тебя, дружище, навозом попахивает…

— Ну и что ж! — отмахивается тот весело. — Коровы тоже создания Божии, как и я. Только я в чем-то даже хуже их: они не говорят, а я молчать не умею.

Он действительно не замолкал. Постоянно шутил, балагурил, что-то сам себе напевал… И при этом ни минуты не сидел без дела. В храме пономарит, в просфорне работает, книги переплетает, часы чинит… Кажется, каждому своему занятию учился профессионально: и в кузне, и на кухне, и на тракторе, и за слесарным станком, и с отверткой у электрического щитка, и в пекарне, и за свечным ящиком, и с малярной кистью… А потом вдруг выясняется, что кузнечным делом никогда раньше не занимался, переплетать не умел, первый хлеб испек только здесь, в монастыре, на трактор в первый раз тоже сел в Оптиной и так далее. Даже администратором сумел: поставили его заведовать паломнической гостиницей — и с этим справился, хотя раньше и близко ко всему этому не стоял! Просто не боялся и все делал с молитвой. Так и оказался каждому нужен, везде востребован — словно здесь, в монастыре, ждали именно его со всем его неуемным жизнелюбием.

Татарников приехал в монастырь из Бийска с паломнической группой в августе девяностого года. Оптина тогда представляла собой в буквальном смысле пустынь. Крапива и полынь выше человеческого роста. Здания — как после бомбежки: груды битого кирпича, свалки, развалины храмов… От Казанского храма остались лишь полуобвалившиеся стены, ни окон, ни дверей, вместо купола — небо. В более-менее целых зданиях жили местные жители.

Алексей смог наконец применить весь свой багаж после всех скитаний и мытарств!

«И как же я раньше не знал про монашество? Дурак я, что в монастырь сразу не пошел — надо было еще лет десять назад уйти. А то маялся дурью незнамо где».

Казалось бы — вот оно, тихое пристанище, где наконец можно успокоиться. Но — нет. Охота к перемене мест, занятий, профессий, поиск чего-то идеального оставались при нем. Алексею показалось, что и Оптина — не то, что ему нужно. Что здесь всё не так благостно, как думалось вначале, неустроенно, для истинного монашества, как он его представлял, не приспособлено, суеты много, безмолвия нет, и с послушаниями не ладится, и молитва не идет... И вообще — высокой духовной жизни надо искать в другом месте. Вот, например, на Афоне…

«Пошла молитва!»

…Раннее утро. По дороге, ведущей из Оптиной пустыни, шагает молодой человек. Бородатый, с рюкзаком. Идет быстро, решительно. Улыбается. Вдруг ему навстречу — машина. Останавливается. Из машины выходит священник. Это благочинный.

— Куда направляешься, Алексей?

— На Афон иду спасаться, — все с той же улыбкой простодушно отвечает Алексей.

Он легок на подъем. Сколько раз уже в жизни срывался с места, переезжал, уходил, уплывал, менял занятия. Вот и сейчас — никаких сомнений: побыл в одном монастыре, попробовал, теперь можно и в другой переехать.

— Давай подвезу! — так же просто предлагает благочинный. — Да, кстати, а взял ли ты на дорогу благословение у духовника?

— Нет…

— Ну как же так? Надо взять благословение, а уж потом идти.

Алексей возражать не стал. Сел в машину и вернулся в монастырь.

Там, как только собрался подойти к духовнику за благословением, наваждение как рукой сняло. Какой Афон? Он — дома!

«Я к Богу пришел. Вся жизнь моя в Боге. И я из Оптиной не уйду. Жизнь положу, а останусь здесь».

Через семь месяцев после его появления в оби­тели, 27 февраля 1991 года, он был принят в число братии. Сразу раздал немногие оставшиеся у него мирские вещи. И две недели ходил — улыбался.

Приезжали братья, Александр и Геннадий. Отговаривали, звали домой. Так же было и у инока Ферапонта, и у иеромонаха Василия: и к ним в Оптину приезжали близкие, и их уговаривали вернуться. И все трое дали примерно один ответ: не сам я пришел в Оптину, Господь призвал. Матерь Божия позвала на покаяние. Это не потеря свободы и благ светской жизни — это обретение своего места и жизни духовной.

Алексей, конечно, не уехал, остался и продолжил непростое послушание — «гостиничный», лицо обители, первый представитель от монастыря, с которым вступали в общение совершенно порой не воцерковленные, не представляющие, что такое монастырская жизнь, паломники и гости.

«Он не строил из себя подвижника, — вспоминали паломники. — С ним всегда можно было по-простому поговорить на любую тему, но конец разговора был один — покаяние». Открытый, бесхитростный, он никого не учил, никого не ругал, а если замечал за человеком какой-то грех, чаще отшучивался, комментировал его поведение поговорками и присловьями: «Всяк человек ложь — и мы тож», «А кто курит табачок, не Христов тот мужичок»…

Любил Алексей поговорить с тетушками-паломницами и вообще с теми, кто попроще. Иноку рассказывали предания, легенды, он всегда их с интересом выслушивал, а потом при удобном случае вспоминал.

Алексей не оставил свою страсть — в хорошем смысле слова — к чтению. Он потихоньку собирал келейную библиотеку: раритетные и репринтные издания, дореволюционные книги. Освоил переплет: сам сшивал, переплетал, реставрировал рассыпающиеся фолианты. Настольной книгой стало «Добротолюбие» в переводе святителя Феофана Затворника. Алексей даже попросил кого-то напечатать третий том в малом карманном варианте, а затем сам его переплел. В этом томе говорилось об «умной молитве». С ней у инока складывались особые отношения.

Иисусова молитва очень долго у Алексея не шла. Вот он берет очередную книгу про умное делание, сидит над нею долго, наконец вздыхает:

«Молитва-то умная, да голова дурная. В дурную голову молитва нейдет!»

Обхватывает голову большими ручищами и причитает как ребенок:

«Не идет молитва. Как ни бейся — не идет!»

У святителя Игнатия Брянчанинова в «Слове о молитве Иисусовой» даже выделил двойным подчеркиванием мысль о том, что умное делание, «не имеющее болезни или труда» в итоге бесплодно: «но как они трудятся без болезни и теплого усердия сердца, то и пребывают непричастными чистоты и Святаго Духа, отверг­ши лютость болезней».

Но настал момент — однажды целый день проработал в поле на тракторе, вернулся весь черный от пыли. Заглушил мотор и тихо сказал: «Ты смотри-ка — пошла молитва! На трех тысячах только пошла!»

Он творил тогда тысячи Иисусовых молитв в день.

А на Пасху 1993 года уже сам объяснял иноку Максиму, который жаловался, что и у него молитва «не идет»: «Радуйся! Тогда и молитва пойдет».

«Трофим, подсоби!»

Паломники вспоминали как нечто необыкновенное такой момент.

Погожий ясный вечер. Послушник Алексей провожает их в скитскую гостиницу. Идут вдоль монастырской стены. Вдруг Алексей останавливается у лазаретной башни, указывает рукой на луну, висящую над макушками сосен. Лицо его воодушевленное и светлое:

— Посмотрите, какое чудо! Видите, какое на луне изображение?

Паломники вглядываются в небо, пытаясь разобрать, что там на лунном диске.

— Когда Каин убил своего брата Авеля, на землю впервые пришла смерть. Смерть не от старости, не от болезни, а от человеческой зависти. И в память об этом Господь запечатлел для нас на луне изображение смерти Авеля — эту легенду рассказал мне один странник. А сегодня, смотрите, все видно особенно отчетливо.

В самом деле, кажется, на светящемся диске проступают два контура: Каин поднимает руку на кроткого Авеля…

25 сентября 1991 года послушника Алексея постригли в иночество с именем Трофим, в честь апостола от семидесяти. Теперь его следовало называть отцом Трофимом, хотя многие миряне и впоследствии продолжали звать его по-простому — Трофимом.

Новые послушания, новые занятия инока Трофима по-прежнему опирались на его богатый жизненный опыт и на удивительную способность на раз осваивать незнакомые для себя занятия.

Он стал одним из главных механизаторов монастырского подсобного хозяйства. С трактором отец Трофим управлялся уверенно, с ранней весны до глубокой осени сеял, пахал, резал борозды под картошку… Трудился не только на своих монастырских полях — помогал еще Шамординской женской обители. Местные из Васильевки и Нелюбовки просили его вспахать огород — и к ним после службы спешил. А обратится какая-нибудь старушка — в обеденный перерыв заглянет и к ней, наколет дров, принесет воды, утешит.

По деревням пошел слух: хочешь, чтобы картошка уродилась, — зови пахать Трофима! Хочешь, чтобы жука в огороде не стало, чтобы урожай был, — молись, как советует Трофим, Матери Божией, Спорительнице хлебов!

Сам инок признавался: «Люблю землю. Она ведь когда-то и меня примет по смерти».

К слову — о смерти он говорил часто. Словно предчувствовал ее. Но говорил не с унынием, не со страхом, а светло и даже с радостью.

Однажды за год до Пасхи 1993 года в лесу набрал полный пакет сосновых почек для чая сестрам Шамординского монастыря, загляделся на озеро и сказал: «Красота какая — не наглядишься. А жить осталось год. Ну, от силы два...»

В другой раз паломницу утешал: «Лена, чего киснешь? Жить осталось так мало, может быть, год. Унывать уже некогда. Радуйся! Вот», — и подарил ей букет полевых цветов.

Помогая местному жителю на сенокосе, в минуту отдыха признался:

— Знаешь, чую, умру я скоро.

— Ну, выдумал… — ответил тот. — Ты мужик сто пудов — проживешь сто годов! И с чего ты взял, что умрешь?

— Сам не знаю. Сердцем чую. Но полгода еще проживу.

Словно чувствуя, что времени ему отведено немного и что он должен успеть больше, чем другие, больше, чем может сам, отец Трофим даже не ходил по монастырю, а бегал! Паломники ахали: «Летает как на крыльях! Даже подрясник парусит!» А со всех сторон то и дело слышалось: «Трофим, помоги! Трофим, подсоби!..» Починить будильник, залатать обувь, заделать течь в стене, заменить провод электрочайнику, починить завалившуюся ограду…

Не умея никому отказать, он порой нарушал и монашескую дисциплину. Поедет к нуждающейся семье, а благословение на то не возьмет. Задержится за работой и возвращается уже заполночь. За отлучку без благословения монаху положена епитимья. Его часто ставили на поклоны, и он делал их, не оправдываясь, как заслуживший наказание от Господа.

Еще в миру Трофим научился и привык голодать. В монастыре он понял, что такое пост, и осознал, что голод «для здоровья» совсем подлинному посту не равен: это не спортивный рекорд, а духовное делание, неотделимое от молитвы, покаяния, борьбы со страстями.

Постился отец Трофим строго. В среду и пятницу вообще ничего не ел. Первую и последнюю седмицы Великого поста тоже проводил без пищи. В остальные дни ел раз в день.

Игумен Тихон вспоминает, как в понедельник второй седмицы Великого поста он задержался после службы в алтаре и увидел, как инок Трофим, прибрав в пономарке (он нес тогда послушание пономаря), взял просфору и, благоговейно вкушая ее со святой водой, сказал: «Слава Богу, неделя прошла. Теперь и разговеться можно». — «А ты что, всю неделю не ел, что ли?» — спросил Трофима отец Тихон. — «Ничего, я привычный», — ответил инок.

«Признаться, я не поверил ему тогда, — рассказывал игумен Тихон. — А позже узнал, что отец Трофим имел привычку поститься, не принимая пищи, и куда более долгие сроки».

При таком строгом воздержании те нагрузки, которые нес отец Трофим, могли бы сломить многих. Однако, очень худой внешне, он был сильным и телом, и духом. Просфора и «слава Богу» насыщали его духовно больше, чем сытные обеды — физически.

В жизнеописании отца Трофима, составленном в Оптиной пустыни, есть такое свидетельство: «На складе, помещавшемся тогда в храме Марии Египетской, у него была мастерская. Туда постоянно приходили люди, даже с какими-то мелкими вопросами. Многие не уходили подолгу, так и сидели в мастерской, признаваясь потом, что рядом с отцом Трофимом было как-то уютно. “Не сказать, что было у него очень чисто, — рассказывал один из трудников, — он был человек простой и даже немножко безалаберный. Но у него в руках все спорилось. Верстак у него был хороший — он тут же мог тебе что-то починить, подточить, приладить, проволоку прикрутить. Хотелось у него там посидеть, вообще как-то задержаться в его обществе, в этом приятном месте…”»

Простоватый, очень общительный и открытый, непосредственный, иногда даже грубоватый, сбивающий с толку своей прямотой, он был нетипичным монахом. Наверное, не выбери Татарников монашество, он мог бы стать своим среди хиппи — легкий на подъем, свободный, приветливый ко всем… Замечания монастырского начальства и братьев принимал смиренно и с улыбкой. Но однажды ответил на упреки:

«Инок, брат, это не тот, кто не замечает ближних, а тот, кто живет по-иному, то есть по-Божьи. Всех любит и всем служит».

Вот здесь Трофима не в чем было упрекнуть: любил и служил.

Братия вспоминали, каким был Татарников:

«Самая главная его черта, которую все знающие его отмечают, это удивительная отзывчивость и какая-то необъятная “добротища”. Он, казалось, всего тебя готов был объять своей заботой, он прямо искал работу, чем бы помочь человеку, сделать хорошо. Он владел многими ремеслами, был человек очень хваткий, талант­ливый... У одной сестры на послушании постоянно пропадал ватник, и отец Трофим отдал ей свой, а потом перешил пуговицы на пальто на женскую сторону и отдал ей. Он был очень внимательный».

При всем том этот неугомонный весельчак, этот «большой ребенок», богатырь был глубоким молитвенником. Унывающему монаху советовал:

«Читай Псалтирь. Вот бывает небо в тучах, и на душе хмуро. А начнешь читать — вдруг солнышко проглянет, и такая радость в душе. Сам испытал, поверь».

Трофим мог в дождливый холодный день затемно, а то и к полуночи возвратиться в монастырь после уборки картошки, мокрый, грязный, уставший и, не ложась спать, прийти на полунощницу. Или засидеться ночью, мастеря четки брату-монаху, а потом, чтобы не заснуть, встать перед кроватью на колени, положить голову на руки и молиться, а с первым ударом колокола вскочить на ту же полунощницу.

Незадолго до смерти инок Трофим сказал своему другу механику Николаю Изотову:

«Ничего не хочу — ни иеродиаконом быть, ни священником. А вот монахом быть хочу — настоящим монахом до самой смерти».

Если посчитать, в Оптиной пустыни отец Трофим пробыл лишь два года и девять месяцев. Пришел в 36 лет, а всего прожил 39 лет, 2 месяца и 14 дней.

Перед Пасхой 1993 года инока Трофима готовили к постригу в мантию — это уже следующая после иночества ступень монашества. Его традиционно «чистили», предъявляя особо строгие требования. Кто знал тогда, что «чистили» для пострига, а «почистили» для Царствия Небесного...

По дорожке

На прощание с иноком Трофимом его мама Нина Андреевна Татарникова поехала из Сибири в Оптину поездом, вместе с сыновьями. Самолетом не могла — врачи после инсульта не пустили. На похороны опоздала.

Сыновьям надо было возвращаться на работу, и мать сказала:

«Поезжайте домой. Я останусь здесь. Хочу быть с Трофимом».

Потом на могилке она причитала:

«Ох, и трудно тебе досталось, сыночек! Ты у нас первопроходец — дорогу проторил, и я по твоей дорожке пойду».

Дорожку отец Трофим протоптал не только матери: после его убийства пришли к вере все братья и сестры монаха. И у каждого приход к вере сопровождался какой-то чудесной историей. Отец Трофим словно сопровождал близких людей. Однажды в сибирском храме крес­тилось сразу четырнадцать человек из Трофимовой родни.

А 18 августа 1997 года в Оптиной пустыни на всенощной в честь Преображения Господня Нину Андреевну Татарникову облачили в подрясник монастырской послушницы. 18 апреля 2002 года, на девятую годовщину убиения трех оптинских насельников, состоялся монашеский постриг послушницы Нины с наречением имени Мария в честь преподобной Марии Египетской.

Вместо послесловия. Сон мамы отца Трофима

«Фома» публиковал несколько лет назад свидетельство одного из авторов журнала — Ирины Ентальцевой. Приведем его снова. В том, далеком уже, 1993 году Ирина ездила в Оптину пустынь, чтобы оплакать убиенных монахов, и встретилась там с матерями мучеников. Нина Татарникова рассказала ей сон, который мучил ее всю жизнь. Как будто она бежит по берегу за ним, Лёнечкой, как его звали в детстве, а бурная река уносит, уволакивает его…

«Я всю жизнь почему-то боялась, что его убьют, — делилась Нина Андреевна. — Он такой добрый был, светлый, особенный среди моих пяти детей! А когда он написал мне, что нашел свое место в жизни и сейчас он в монастыре, в Оптиной пустыни, я подумала: “Вот теперь его не убьют”. А потом мне опять приснился этот сон, уже после его смерти. Я плачу и вижу во сне, как он идет ко мне, выходя из воды: “Мама, мама, я ведь живой”. И отряхивает с себя кровь, стирает ее, и раны вместе с кровью стираются с его тела: “Я живой, не плачь, мама”. Он, старшенький, мне всегда помогал по хозяйству, с детьми, жалел меня. И сейчас он мне помогает. И другим людям тоже. И тебе поможет, если попросишь его, — шепотом сказала она, — Трофимушка добрый, он всегда поможет».

Статья подготовлена с использованием материалов жизнеописания отца Трофима (Татарникова), составленного в Оптиной пустыни,
книги Нины Павловой «Пасха Красная»
и фотографий из архива обители