Почему из князя Мышкина не получился Христос?

Но Достоевский — не только художник, одержимый исполнением задачи. Он еще и исследователь. А всякий добросовестный исследователь знает: поставленная задача не должна предопределять результат. Это противоречит интеллектуальной честности. Вот и задача найти и показать идеал человека привела писателя к результату, который опроверг его изначальный замысел: случись человеку с «прекрасным сердцем» и желанием рая явиться в современный Достоевскому мир, то в лучшем случае он прослывет идиотом. А в худшем... А кем он окажется в худшем случае, мы постараемся разобраться в ходе этого текста. 

«Увижусь ли с Машей?»

Достоевский не только как писатель, но и сам, как живой человек, много мечтал и грезил о рае. Так, в записной книжке от 16 апреля 1864 года, день спустя после смерти своей первой жены Марии, у гроба которой писатель простоял всю ночь, появляются удивительно свободные, философские рассуждения о бессмертии. Тон им задан первыми словами записки, которые служат и заголовком: «Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей?»

Бессмертие, которое одно и сулит встречу с оставившими нас любимыми людьми, Достоевский понимает как совершенное уничтожение закона эгоизма и отдельного «Я», и, соответственно, торжество заповеди Христовой: Возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мф 22:39). Но это, пишет Достоевский, невозможно на нашей земле всё по тому же закону эгоистической личности. Человек ищет блага прежде всего для самого себя — общепринятая аксиома, которую надлежит преодолеть. Но даже если все перестанут печься исключительно о себе и возлюбят друг друга Христовой любовью, то здесь возникает вторая «невозможность»: исполнив идеал, у человека и человечества не останется более стимулов к развитию, достижению, борьбе, которые и составляют суть жизни. Следовательно, по достижении идеала жизнь неизбежно должна угаснуть. Но это абсурд, потому что сам Господь и есть жизнь. Следовательно, выводит Достоевский, «есть будущая, райская жизнь». Та самая, которая «нелегко дается».

Но почему же нелегко? Отчего людям не согласиться с древней и простой истиной любви к ближнему, в которой одной хранится залог общего счастья? В конце записки Достоевский оставляет краткую оговорку, которая может пролить свет на этот вопрос:

«Итак, человек стремится на земле к идеалу, противуположному его натуре. Когда человек не исполнил закона стремления к идеалу, то есть не приносил любовью в жертву своего я людям или другому существу (я и Маша), он чувствует страдание и назвал это состояние грехом». 

Начав рассуждение с имени жены («Увижусь ли с Машей?»), Достоевский вновь возвращается к нему уже в конце записки. Это он сам, а не кто-то иной, не исполнил по отношению к собственной жене закон Христа, который он почитает за высший идеал и конечную цель человеческого развития. Эта мысль вызвала в Достоевском страдание, сокровенная суть которого — переживание своей глубокой греховности. Раскаяние и побуждает писателя ставить перед собой вопрос: «Увижусь ли с Машей?» — то есть: удостоюсь ли этой встречи? Ведь брак их, по признанию Достоевского в одном из частных писем, был «положительно несчастным».

Записка была составлена в апреле 1864 года. Три года спустя, в сентябре 1867 года, Достоевский приступил к написанию романа «Идиот». Разумеется, роман не вытекает напрямую из записки. И всё же их связывает между собой ряд общих тем, ключевых для творчества Достоевского вообще, но получивших особое развитие в «Идиоте»: смерть и бессмертие, эгоизм и всеобщее единение, Христос как идеал человека. 

Кто такой «идиот»?

С последнего и начнем, с идеала человека. Из заглавия романа следует, что идеал человека — это, собственно, «идиот». Но в каком именно смысле Мышкин — идиот? Сходу отвергнем любые медицинские толкования в смысле «безумца» или «душевнобольного», так как они ничего не проясняют. Называя человека безумцем, мы фактически лишаем его права на публичное суждение, что, очевидно, не составляло первую цель Достоевского. Конечно, болезнь Мышкина важна, учитывая, что и сам Достоевский страдал «падучей» и переживал схожие припадки; однако смысл этой болезни — не сугубо медицинский, но философский. В ходе припадков Мышкин соприкасается с мирами иными, как бы предвестниками того самого бессмертия. И главный вопрос, являются ли эти видения иллюзией больного рассудка или же окном в иную, совершенную реальность. 

Копнув чуть глубже, можно вспомнить об античном значении слова «идиот»: человек частный, не участвующий в жизни полиса. Кажется, что здесь слово лишено негативного оттенка, но это не так. «Частный» человек — либо глупец, либо эгоист, так как он пренебрегает общими проблемами города. Можно вспомнить и Аристотеля: человек — существо политическое, и именно через участие в жизни полиса он достигает полноты добродетели. Те же «идиоты», которые лишены политического стремления, являются, по Аристотелю, либо зверями, то есть недолюдьми, либо богами, то есть сверхлюдьми. 

Но какое отношение князь Мышкин может иметь к такому приземленному делу, как политика? Между тем «Идиот» — один из самых политически заряженных романов в творчестве писателя. Когда герои не сплетничают и не пытаются втянуть князя в свои интриги, они с запоем обсуждают общественно-политическую проблематику. И это не удивительно — роман писался в 1867–1869 гг., то есть в эпоху великих реформ Александра II: крестьянской, земской, судебной, цензурной.

Характерна беседа, которая состоялась в самом начале повествования между князем Мышкиным и лакеем Епанчиных. Князь общается с лакеем совершенно наравне, что вводит последнего в ступор. Лакей знает, что Россия изменилась, что теперь он уже прежде всего человек, а не лакей, и может требовать соответствующего обращения. Но он еще не готов принять этот новый порядок, в отличие от Мышкина, который относится ко всему происходящему с большим энтузиазмом. Реформы Александра II, по убеждению Достоевского, ознаменовали рождение новой, послепетровской России, страны, преодолевшей сословное деление и обращенной к своему национальному началу. Что выйдет из этого обращения и в чем, собственно, состоит «национальное начало» — эти вопросы волновали современников Достоевского, волновали его самого, волнуют они и его героев. 

Активно участвует в политических беседах и князь Мышкин. В пылу дискуссий в нем проявляется та черта, которую окружающие чаще всего будут называть «идиотической». Мышкин слишком верит в то, что он говорит, слишком интересуется позицией других — а это не принято «в свете», где всё игра и всё несерьезно, где все отвыкли от «весомых слов» и «реальных дел». Достоевский пишет об этом свойстве Мышкина так: 

«В князе была одна особенная черта, состоявшая в необыкновенной наивности внимания, с каким он всегда слушал что-нибудь его интересовавшее, и ответов, какие давал, когда при этом к нему обращались с вопросами. В его лице и даже в положении его корпуса как-то отражалась эта наивность, эта вера, не подозревающая ни насмешки, ни юмора».

Яркую оппозицию искреннему и наивному Мышкину составляет смешливый Евгений Павлович, конкурент князя в борьбе за сердце Аглаи Епанчиной. На одной из встреч Евгений Павлович очень ярко и убедительно критикует традицию русского либерализма («русский либерал не есть русский либерал, а есть не русский либерал»), но лишь с тем, чтобы обратить собственные же слова в шутку. Мышкин меж тем принимает слова Евгения Павловича с жаром, даже называет его мысли собственными мыслями и принимается их развивать, чем вызывает недоумение у собравшейся публики. Главный закон света — играй, не верь ни своему, ни чужому слову, все, что говорится, говорится для развлечения и смеха, чрезмерная серьезность — дурной вкус. Этот закон Мышкин и нарушает, лелея надежду, что новая Россия, в которую он возвращается, ждет новых, по-рыцарски честных и открытых слов, живых дискуссий, готовности взяться за дело. 

О своих в том числе общественных и даже политических надеждах князь однажды обмолвится Рогожину: «Есть что делать, Парфен! Есть что делать на нашем русском свете, верь мне!» Эти слова посвящены религиозности русского народа, которую еще только надлежит осознать и развить, и в них сказываются почвеннические убеждения самого Достоевского, который много писал о необходимости единения образованного и крестьянского сословий на общих христианских началах (и тем самым вызывал едкие насмешки в печати). 

Двойные мысли

Именно в этой атмосфере полулживых и полуискренних светских бесед всплывают хрестоматийные слова «красота спасет мир». Произносит их, правда, не Мышкин, но Аглая, и произносит с явной угрозой. «Слушайте, раз навсегда, — не вытерпела наконец Аглая, — если вы заговорите о чем-нибудь вроде смертной казни, или об экономическом состоянии России, или о том, что "мир спасет красота", то... я, конечно, порадуюсь и посмеюсь очень, но... предупреждаю вас заранее: не кажитесь мне потом на глаза! Слышите: я серьезно говорю!»

На вечере, который был организован с целью познакомить Мышкина с людьми «высшего света», покровителями семейства Епанчиных, князь все же говорит «о чем-нибудь вроде смертной казни». А именно — выступает с яростной антикатолической риторикой. Рим претендует не столько на духовную, сколько на политическую власть, а это прямой путь к торжеству Антихриста. Князь даже берется утверждать, что атеистический социализм напрямую вытекает из утратившего Христа католицизма, а затем начинает размышлять вслух о духовной миссии русской аристократии...

Слова Мышкина хоть и несут на себе отпечаток искренности и даже убеждений самого писателя, но сказаны слишком поспешно и без должного внимания к слушателям. Оттого они и вызывают насмешку — не по содержанию своему, а по форме подачи. Но форма дискредитирует и содержание, и вот уже проповедь Православия кажется пошлостью... Мышкин и сам неоднократно сокрушается, что не умеет находить должного выражения своим мыслям и тем самым им вредит. И все же он слишком часто забывает строгие, но верные слова Спасителя: Не бросайте жемчуга вашего перед свиньями (Мф 7:6), разменивая свою искренность перед людьми, которые не могут оценить ее по достоинству. И, что самое страшное, в результате обделяя ею тех, кто имеет уши, чтобы услышать...

Пока одни смеются над словами Мышкина, другие им попросту не верят, полагая, что все обстоит прямо противоположным образом: это Мышкин смеется над своими собеседниками, потчуя их разглагольствованиями, столь неудобными для светского уха. Многие даже подозревают его в особом, коварном плане, в задних мыслях. 

В конечном счете та мнительность, с которой собеседники встречают слова князя, заражает и его самого. Епанчины, и в особенности мать семейства Елизавета Прокофьевна, урожденная Мышкина, при первой встрече не верила его отвлеченным рассуждениям. Всерьез ли князь мыслит так и считает нужным говорить именно такие слова, или он только дурачится, идиотничает, усыпляя их бдительность, и в действительности стремится к другой, куда более прозаической цели — к деньгам? Некоторое время спустя Мышкин обнаруживает себя точно в такой же ситуации, точно так же ловит себя на мнительности, «двойных мыслях». Один из участников рогожинских гуляний, отставной поручик Келлер приходит к Мышкину с целью сообщить «полную, сердечную исповедь». Далее следуют красочные и слезливые истории об актах воровства, совершенных «единственно от безверия во всевышнего». Келлером будто бы движет жажда покаяния, однако Мышкин угадывает, что за красивой речью скрывается иное намерение — просьба о деньгах. Келлер тотчас же сознается и в этом, однако подчеркивает, что исповедь его была вполне искренней, хоть низкая идея взять взаймы и подразумевалась им с самого начала. Удивительно, но «положительно прекрасный человек» князь Мышкин признается, что ему очень хорошо знакомо это чувство «двойных мыслей»: 

«Вы мне точно меня самого теперь рассказали. Мне даже случалось иногда думать, — продолжал князь очень серьезно, истинно и глубоко заинтересованный, — что и все люди так, так что я начал было и одобрять себя, потому что с этими двойными мыслями ужасно трудно бороться; я испытал». 

И в последующем князь постоянно клянет себя за мнительность и скептицизм, потихоньку охватывающие его душу, за невозможность в полной мере довериться хоть кому-нибудь. Ибо за каждым, каждым словом, своим и чужим, может скрываться «двойная мысль». Не этим ли объясняется его нерешительность в отношении Аглаи? Быть может, Мышкин просто не доверял искренности её чувств? И не так ли, путем все более и более двоящихся мыслей, зарождается тот самый «закон личности», ничему не верящий эгоизм, который и составляет главное препятствие для торжества рая на земле? 

Какая красота спасет мир?

Но, казалось бы, причем тут красота, которую Аглая относит к ряду смешных и неуместных мыслей Мышкина? Аглая лишь повторяет слова о спасительной силе красоты, впервые ею услышанные... Нет, не от Мышкина, а от Ипполита Терентьева, смертельно больного юноши, убежденного в своей скорой смерти. На вечере в честь дня рождения князя Ипполит пересказывает собравшимся слова именинника: 

«Правда, князь, что вы раз говорили, что мир спасет "красота"? Господа, — закричал он громко всем, — князь утверждает, что мир спасет красота! А я утверждаю, что у него оттого такие игривые мысли, что он теперь влюблен. Господа, князь влюблен; давеча, только что он вошел, я в этом убедился. Не краснейте, князь, мне вас жалко станет. Какая красота спасет мир! Мне это Коля пересказал... Вы ревностный христианин?» В короткой реплике Ипполит, по своему горячечному обыкновению, сплетает воедино сразу несколько важных для сюжета идей. Попробуем распутать этот клубок.

Прежде всего, о спасительной силе красоты. Почему Ипполит так настойчиво и с такой едкостью повторяет эту формулу? Дело в том, что он чувствует в ней вызов всему своему существованию. Красота, может, и спасет мир, но она не способна спасти его, Ипполита. Ибо сама природа обрекла талантливого и умного юношу, который только начинает жить, на скорую смерть от чахотки. В одной частной беседе Мышкин советует Ипполиту поехать в Павловск и прогуляться среди деревьев — дескать, от вида природной красоты сны больного могут стать несколько легче и светлее. Мышкин вообще отличается какой-то особой, чудной любовью к деревьям. В другом месте романа он с восторгом восклицает:

«О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым? Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его! О, я только не умею высказать... а сколько вещей на каждом шагу таких прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит прекрасными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на Божию зарю, посмотрите на травку, как она растет, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят...»

Но одно дело, когда такую проповедь говорит здоровый человек меж здоровых людей, и совсем другое — когда ее произносят перед умирающим. То, что для Мышкина составляет триумф красоты, для Ипполита является жесточайшей насмешкой над всем его существованием. В своей «исповеди», сказанной в тот же самый вечер, Ипполит представляет природу «в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное существо — такое существо, которое одно стоило всей природы и всех законов ее, всей земли, которая и создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого существа!»

Конечно, под «существом» юноша разумеет Христа. Но одновременно — и самого себя. Ипполит чувствует, что он, со своими талантами и своим умом, призван многое свершить в этом мире:

«Я хотел жить для счастья всех людей, для открытия и для возвещения истины».

И тут же, рядом — двойная мысль: Христос тоже открыл и возвещал истины любви и милосердия, но природа, но ход дальнейшей истории вывернул Его слова наизнанку.

«Да, природа насмешлива!.. Сделала же она так, что, показав Его [Христа] людям, Ему же и предназначила сказать то, из-за чего пролилось столько крови, что если б пролилась она вся разом, то люди бы захлебнулись, наверно!»

Итак, если одних красота и совершенство мира спасает, то других — пожирает, причем пожирает с насмешкой. Несмотря на то, что слова о спасительной красоте «ушли в народ» и, по сути, обрели отдельную от романа жизнь, они всё ж таки напрямую связаны с его ключевой темой. Ведь «положительно прекрасный человек» — это в том числе красивый человек, красивый в своих мыслях и поступках. Однако эта положительная красота души Мышкина, с которой трудно спорить, отнюдь не спасает мир — зная итог романа, мы скорее можем сделать противоположный вывод. Это возвращает нас к едкому вопросу Ипполита: какая красота спасет мир? Красота слов, красота деревьев? Красота Аглаи Епанчиной? Настасьи Филипповны? Или, быть может, красота Христа, лежащего во гробе (как и Мышкин, Ипполит испытывает странный интерес к известной картине Ганса Гольбейна)?

В своей исповеди Ипполит постоянно упирает на христианские убеждения Мышкина. Князь «непременно дойдет в своих христианских доказательствах до счастливой мысли, что, в сущности, оно даже и лучше, что вы умираете. (Такие, как он, христиане всегда доходят до этой идеи: это их любимый конек)». В этих словах слышен отголосок теории христианского философа Готфрида Лейбница о «лучшем из возможных миров». По Лейбницу, при Творении Бог с предельной точностью соотнес количество зла и добра, которое необходимо привнести в мир, с той целью, чтобы их сумма в конечном счете привела человечество к совершенству. «Оно и лучше, что вы умираете» значит, в соответствии с теорией Лейбница, что в конечном счете, имея в виду общее благо мироздания, смерть Ипполита выгоднее, нежели его жизнь. Разумеется, молодого человека не может не оскорбить подобный «математический» подход к его существованию. Жизнь мира может быть сколь угодно долгой, даже бесконечной, совершенной. Но его жизнь — одна, и он хочет быть счастлив в ней, а не где-то еще, в некоем загробном бесконечном синтезе всех со всеми.

В черновых записях к роману «Бесы» Достоевский оставляет такие слова: «Мир спасает Красота Христова». Как не спутать два этих образа красоты — красоты живой личности страдающего Бога и красоты высоких и, как нам представляется, утешительных, всё объясняющих фраз — вот, пожалуй, один из главных вопросов романа.

«Все мы — предобрые люди»

Когда Ипполит приступает к чтению своей исповеди, среди прочих гостей, слушающих ее, присутствует и Рогожин. И он, погруженный в дела Ипполита чуть более остальных, дает точнейшее психологическое замечание: «Разговору много... Не так этот предмет надо обделывать, парень, не так». Действительно, зачем человеку, который решился на самоубийство (а именно им, по замыслу Ипполита, должна была увенчаться исповедь), этот акт публичного покаяния? Какое ему дело до того, как его поступок будет понят окружающими? В самой необходимости предварительного «разговора» Рогожин видит нерешительность Ипполита, его неуверенность в той «идее» философского обоснования самоубийства, которую юноша хочет развить. И снова — «двойные мысли». Действительно, самоубийства Ипполит так и не совершит. В конце романа рассказчик коротко сообщает нам, что молодой человек умер собственной смертью. 

В разговоре с Аглаей князь гениально разовьет интуицию Рогожина. «Ему, наверно, хотелось, чтобы все его обступили и сказали ему, что его очень любят и уважают, и все бы стали его очень упрашивать остаться в живых», — говорит он об Ипполите. 

Мышкин, как известно, увлекается историями о смертной казни, и даже собирает соответствующую коллекцию. Более всего интересует князя психологическое состояние приговоренного к смерти; вероятно, некий исследовательский интерес присутствовал и в его отношении к Ипполиту. 

Один из сюжетов, который входит в «коллекцию» князя, — собственная история неслучившейся казни Достоевского. «Он [осужденный] говорит, что ничего не было для него в это время тяжелее, как беспрерывная мысль: “Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, — какая бесконечность! И всё это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!” Он говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтобы его поскорей застрелили».

Схожая злоба охватывает и Ипполита, в теории желавшего убить себя прежде, чем это сделает болезнь. Но за злобой кроется обида на осудившую его природу и страстная жажда жизни, а вместе с ним — и любви, и ощущения собственного достоинства. Поэтому Ипполит и не решился на самоубийство, поэтому ему и хотелось, «чтобы все его обступили и сказали ему, что его очень любят и уважают». И в особенности — Аглая; Мышкин подчеркивает, что к ней и ее сочувствию Ипполит проявил особое внимание. Сплетники будут рассказывать, что в сердце смертельно больного юноши возгорелась любовь к младшей сестре Епанчиной; чувство обреченное, а потому — непозволительное и вновь оскорбительное для его состояния. 

«Исповедь» — не единственный скандал, произведенный Ипполитом. Еще ранее, при первом знакомстве с Мышкиным и семейством Епанчиных, своими выходками юноша вызывает в Лизавете Прокофьевне Епанчиной страшное негодование. И одновременно — простое человеческое сочувствие, избавленное от сентиментальной жалости и чувства морального превосходства. Ипполит, исполненный благодарности к Лизавете Прокофьевне, произносит, может быть, свои единственные хорошие и правильные слова за весь роман: «Вы добрая, князь тоже... мы все до комизма предобрые люди...» Обстановка тотчас разряжается, князь угощает всех чаем, и кажется, что в этот момент в его флигеле действительно собрались умные, добрые, и главное — любящие друг друга люди. Если на протяжении всего романа читатель преимущественно наблюдает за скандалами, то в этом небольшом абзаце его внезапно охватывает чувство умиротворения, радости и света. Возможно, это единственный отголосок счастья и рая, который было суждено получить Ипполиту. Возможно, именно этой красоты и искало его исстрадавшееся сердце. 

Прежде всего — жизнь полюбить

Было бы странно так подробно останавливаться на фигуре Ипполита, не имей он самого прямого отношения к главному герою романа. Я упомянул, что Ипполит вызывает в Мышкине «исследовательский» интерес. Это не совсем справедливо. Конечно, Мышкин коллекционирует истории приговоренных ко смерти прежде всего потому, что сам чувствует себя в некоторой степени приговоренным. Одна пронзительная реплика Ипполита вызывает в нем особое сочувствие: «Что мне во всей этой красоте, когда я каждую минуту, каждую секунду должен и принужден теперь знать, что вот даже эта крошечная мушка, которая жужжит теперь около меня в солнечном луче, и та даже во всем этом пире и хоре участница, место знает свое, любит его и счастлива, а я один выкидыш, и только по малодушию моему до сих пор не хотел понять это!»

Оказавшись один, Мышкин вспоминает свою жизнь в Швейцарии, прогулки по горам, и в нем самом возникает то самое чувство «выкинутости» (собственно идиотизма, если вспомнить античное значение слова):

«Каждое утро восходит такое же светлое солнце; каждое утро на водопаде радуга; каждый вечер снеговая, самая высокая гора там, вдали, на краю неба, горит пурпуровым пламенем; каждая “маленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива”; каждая-то травка растет и счастлива! И у всего свой путь, и всё знает свой путь, с песнью отходит и с песнью приходит; один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш».

Любил ли жизнь Мышкин? Любил ли так, как должен полюбить человек, чудом спасшийся от казни? Кажется, что ответ однозначен. Стоит лишь вспомнить уже цитировавшиеся слова Мышкина о счастье:

«О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым?» 

Может быть, стоит поставить вопрос иначе. Был ли Мышкин в силах стать счастливым? Считал ли себя достойным быть счастливым? Чувствовал ли себя в действительности спасенным от казни? И тут, кажется, всё просто: того же самого Ипполита Мышкин несколько жестоко просит: «Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье!» «Нам» — это, конечно, всем людям, которым суждено прожить долгую жизнь. Но «нам» — это еще и конкретно ему, князю Мышкину, вместе с Аглаей Епанчиной, на брак с которой он надеялся и любовь к которой, напомним, испытывал Ипполит. 

Любовный треугольник

Отчего же тогда Мышкин не принял любви Аглаи, почему предал наивную девушку в пользу Настасьи Филипповны? А в том, что к поступку Мышкина стоит употребить именно страшное слово «предал», не может быть никаких сомнений. Рассказчик особо подчеркивает, что сочувствует «некоторым, весьма сильным и даже глубоким по своей психологии словам Евгения Павловича, которые тот прямо и без церемонии высказал князю в дружеском разговоре». Вот эти слова: «Да разве можно, любя девушку, так унизить ее пред ее же соперницей, бросить ее для другой, в глазах той же другой, после того как уже сами сделали ей честное предложение... а ведь вы сделали ей предложение, вы высказали ей это при родителях и при сестрах! После этого честный ли вы человек, князь, позвольте вас спросить?»

Мышкин теряется, ему нечего ответить. Евгений Павлович даже пытается найти оправдание поведению Мышкина: в Швейцарии князь начитался про Россию, вообразил себе некую сказочную, «по природе своей» христианскую страну, приехал сюда с жаждой реальной деятельности, натолкнулся на Настасью Филипповну и решил из «условно-демократических» убеждений спасти пропащую блудницу. 

Но Евгений Павлович — человек умный и прозорливый, несмотря на свою насмешливость. Он понимает, что убеждения Мышкина — именно «условно» демократические, именуются они так по поветрию времени. Мышкина вообще разные люди на протяжении романа зовут то нигилистом, то материалистом, то демократом, то славянофилом. В действительности за этими противоречащими и поверхностными ярлыками скрывается вечно-живое христианское чувство сострадания и милости к падшим, которое ищет свое должное выражение в мире новых слов и новых идей.

И по этому-то христианскому чувству князя Евгений Павлович и наносит самый страшный удар: «Во храме прощена была женщина, такая же женщина, но ведь не сказано же ей было, что она хорошо делает, достойна всяких почестей и уважения?.. Разве все ее [Настасьи Филипповны] приключения могут оправдать такую невыносимую, бесовскую гордость ее, такой наглый, такой алчный ее эгоизм?» Иди и впредь не греши (Ин 8:11), —говорит Христос блуднице. У Мышкина не хватает духу сказать схожих слов Настасье Филипповне; на их место он ставит безоговорочное, безбрежное сострадание. 

К «приключениям» и «эгоизму» следует отнести и последнюю жестокую шутку Настасьи Филипповны над Аглаей. Настасья Филипповна показывает свою бесовскую власть над князем: одно ее слово — и он бросает наивную девушку в пользу обольстительницы, движимый чувством «христианского» сострадания. Но в том-то и дело, что христианское сострадание не отказывается от суда, но подкрепляется им; и Христос не только милостив, но и справедлив, пускай и высшей, неземной справедливостью; не мир пришел Я принести, но меч (Мф 10:34). С этой справедливостью князь не смог совладать, совершенно утратив различие между «демократией», прогрессивными идеями, гуманизмом и христианством. 

Так почему же Мышкин предал Аглаю? Неужели князь не понимал, что брак с Аглаей составит его и ее счастье, а брак с Настасьей Филипповной, напротив, обернется страшной трагедией для всех? Единственное объяснение, какое я могу найти: в добавление к «головным убеждениям», которые столь точно охарактеризовал Евгений Павлович, сыграли роль и убеждения сердечные. И вот в сердце-то Мышкин и не признавал за собой право на обычное человеческое счастье, а оттого — подсознательно тянулся к той бездне нравственного самоубийства, которую столь красочно описал Ипполит.

Здесь стоит кратко сказать об эволюции отношения князя Мышкина к Настасье Филипповне. В последней главе первой части романа он признается ей в любви. В дальнейшем князь кладет на собственные слова тень сомнения, раз за разом повторяя в беседах, что он не любит Настасью Филипповну, а только жалеет ее. И это не просто красивые слова, с ними связана одна важная предыстория из жизни Мышкина. Дело в том, что Настасья Филипповна не первая любовь (если все-таки согласиться называть чувства Мышкина этим словом) в жизни князя. 

При первой встрече с семейством Епанчиных Мышкин вспоминает об истории Мари — «почти юродивой» тяжелобольной девушки, с которой он свел знакомство в Швейцарии. Мари была опорочена неким французским комми, за что подвергалась жестоким насмешкам со стороны жителей ее родной деревни. Сострадая ее горю, Мышкин стал проявлять к Мари знаки симпатии, однажды даже поцеловал ее... За этим поцелуем наблюдали деревенские дети, и они быстро сочинили сами для себя миф о светлой и возвышенной любви между двумя «умалишенными». Мышкин поддерживал этот миф, потому что он делал счастливыми и детей, и саму Мари. Но любви он не испытывал — лишь страшную жалость: «я с самого начала ее нисколько за виноватую не почитал, а только за несчастную». Эту мысль Мышкин почти дословно повторяет и Настасье Филипповне: «Вы горды, Настасья Филипповна, но, может быть, вы уже до того несчастны, что и действительно виновною себя считаете. За вами нужно много ходить, Настасья Филипповна. Я буду ходить за вами».

Правда, в отличие от Мари, Настасья Филипповна была красива. Но красотою «страшной». Возможно, эта красота и вызывала в Мышкине страстное чувство? Тем более что в конце романа князь вновь признается в любви к ней, уже без всяких оговорок о чувстве жалости. Правда, тут же прибавляет: «Я не могу лица Настасьи Филипповны выносить… Я… я боюсь ее лица!» Если Мышкин и любит Настасью Филипповну, то любовью «идиотической», не Христовой и не совершенной, ибо совершенная любовь изгоняет страх (1 Ин 4:18). 

А ведь все могло сложиться иначе, ведь Аглая и вправду любила его, но «любила как женщина, как человек, а не как... отвлеченный дух». Мышкин, «отвлеченный дух», согласился увидеть в этой любви лишь ту же жалость, которую сам испытывал к Настасье Филипповне. Ведь в сухом остатке он лишь смешной идиот, выкидыш, которому некой высшей логикой отказано в участии во всегдашнем великом празднике, имя которому — жизнь. О какой любви к нему может идти речь? Сам себя он считал недостойным любви. 

Возможно, в страшной ошибке Мышкина сыграли свою роль и «головные» убеждения самого Достоевского. Не только собственные политические взгляды он приписывал своему герою, но и взгляды философские. В той самой записке, с которой началась эта статья, к теме рая и бессмертия писатель добавляет и тему брака. И здесь он высказывает мысль совершенно неожиданную, даже скандальную: «Женитьба и посягновение на женщину есть как бы величайшее оттолкновение от гуманизма, совершенное обособление пары от всех (мало остается для всех). Семейство, то есть закон природы, но все-таки ненормальное, эгоистическое в полном смысле состояние от человека». Женитьба, таким образом, в конечном счете есть всё то же торжество закона эгоизма, ибо на небесах «не женятся и не посягают». 

Слова Евгения Павловича о любви «живой» и любви «отвлеченной» обретают новое звучание. Как выясняется, любовь живая, будучи слишком эгоистической, препятствует торжеству Христовой истины, любовь отвлеченная, жертвенная — способствует... Возможно, именно эту собственную парадоксальную мысль Достоевский хотел проверить на материале своего романа — и трагический его финал свидетельствует о том, что проверку она не прошла.

Многие вопросы, которые Достоевский ставит в «Идиоте», разрешаются им в «Братьях Карамазовых». Уже сам герой романа, Алеша Карамазов, представляется во введении как духовный наследник «идиота» Мышкина: «чудак», «частность», которая тем не менее носит в себе «сердцевину целого». Алеше же принадлежат слова, которые становятся ответом на рассуждения Ипполита о «подлой» любви к жизни. Выслушивая аналогичные мысли брата Ивана, Алеша говорит: «Половина твоего дела сделана, Иван, и приобретена: ты жить любишь <…> Надо воскресить твоих мертвецов, которые, может быть, никогда и не умирали». Вера в бессмертие, убежден Алеша, снимает все каверзные аргументы Ивана. А вслед за ним — и Ипполита, ибо как Алеша есть духовный наследник Мышкина, так и Иван — духовный наследник Ипполита; коль скоро смерти нет, то и в любви к жизни нет никакой подлости, ибо жизнь не исчерпывается одним страданием. 

Наконец, о красоте. О красоте Настасьи Филипповны как «страшной силе» говорит не только Мышкин, но и сестра Аглаи Аделаида Епанчина. «С этакою красотой можно мир перевернуть!», — патетически восклицает девушка. Но перевернуть — значит ли спасти? В «Братьях Карамазовых» мысль Аделаиды дословно повторяет и развивает старший брат Митя: «Красота — это страшная и ужасная вещь!.. Иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. <…> Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей». 

Едва ли будет справедливо сказать, что Мышкин «кончает идеалом содомским». Но однозначно, что в его голову приходили мрачные мысли, схожие с мыслями Мити Карамазова: о страшной, непостижимой тайне, лежащей в основании притягательной силы красоты. Он видел в Настасье Филипповне «идеал Мадонны»; но в то же время, ведомый «двойными мыслями», не мог позабыть и о «прилипшем» к ней идеале содомском. Не оттого ли он так боялся лица Настасьи Филипповны — потому что оно раскрывало некую страшную истину о нем самом? И не эти ли самые мысли предрекли трагический финал романа? Наслаждаясь портретом Настасьи Филипповны, князь восклицает: «Ах, кабы она была добра! Всё было бы спасено!» Значит, Мышкин с самого начала романа сознает: красота сама по себе, без добра, недостаточна. В такой красоте сила спасительная сменяется силой катастрофической. 

Но есть в «Идиоте» краткое упоминание и другой силы, которая призвана не переворачивать мир и даже не столько спасать его, сколько врачевать. 

«— …Вы говорите, людей нет честных и сильных и что все только ростовщики; вот и явились сильные люди, ваша мать и Варя. Разве помогать здесь и при таких обстоятельствах не признак нравственной силы? <…>

— Гм! Так вы это называете силой? Я это замечу». 

Мышкин говорит о женской половине семейства Иволгиных. Генерал Иволгин, горький пьяница, повадился сбегать к одной женщине с романтическими целями. Женщина эта живет в страшной бедности, детям её нечего надеть, а в задней комнате у нее лежит старший сын, смертельно больной чахоткой. Этот сын — уже хорошо знакомый нам Ипполит. Этому-то семейству и помогают несчастные Варя и Наталья Александровна Терентьева, сами едва сводя концы с концами. Помогают вопреки своей оскорбленной гордости, из одного чувства сострадания к обездоленным детям. Спасут ли они их? Едва ли. Но быть может, сам образ, благотворное влияние нравственной силы, сочувствия к страждущим — все это отпечатается в детских сердцах и в важный момент жизни не даст свернуть с пути. 

Рыцарь бедный

Читателям хорошо известны мемуары жены писателя, Анны Григорьевны Достоевской. Меньше читают воспоминания, оставленные его дочерью, Любовью Федоровной. И хотя специалисты спорят относительно достоверности этих воспоминаний, в них, безусловно, есть бесценные фрагменты, связанные с восприятием Достоевского не как писателя, но как учителя и отца. 

Любовь Федоровна рассказывает, что отец прививал им любовь к литературе путем вечерних совместных чтений и что было одно стихотворение, «которое он не мог читать без слез. Это пушкинское стихотворение “Бедный рыцарь” повествует о средневековом мечтателе, Дон Кихоте, который, будучи глубоко религиозным, на протяжении всей своей жизни странствует по Европе и Востоку, насаждая там евангельские идеи. <…> В «Идиоте» Достоевский рассказывает, как одна из его героинь читает это стихотворение (речь идет об Аглае, которая видела в образе «бедного рыцаря» князя Мышкина. — Прим. Н. С.). “Судорога вдохновения и восторга раза два прошла по ее прекрасному лицу”, — говорит он, описывая эту сцену. То же происходило и с Достоевским, когда он читал его; черты его прояснялись, голос дрожал, и глаза затуманивались слезами. Милый отец! Он пересказывал нам здесь историю собственной жизни! Он тоже был бедным рыцарем без страха и упрека, боровшимся всю жизнь за великие идеи. И ему являлось небесное видение: но не средневековая дева являлась ему — это был Христос, пришедший к нему на каторге и давший ему знак следовать за Ним…»

Пристрастный читатель мог бы поймать Любовь Федоровну на несостыковке. Достоевский читал стихи Пушкина искренне, Аглая — имея на уме насмешку.

«Князь долго в чрезвычайном смущении мучился одним неразрешимым для него вопросом: как можно было соединить такое истинное, прекрасное чувство с такою явною и злобною насмешкой?»

Вне сомнения, как и прочие герои, не исключая самого Мышкина, Аглая подвержена «двойным мыслям». Важно другое. Кому была адресована ее насмешка? Мышкину? Или, быть может, самой себе? Ведь Аглая вполне верит в рыцарственность князя, более того, именно эта сказочная, неземная, донкихотовская рыцарственность и пробудила в ней чувство любви. Однако благородные намерения князя, в которых так нуждалась Аглая, желавшая сбежать от лицемерия «светского общества», предназначались не ей, но Настасье Филипповне. Это осознание и вызывало смех Аглаи — смех тяжелый и печальный, смех прежде всего над самой собой и своими пустыми надеждами. 

В конечном итоге слова о «положительно прекрасном человеке», оставленные Достоевским в письмах, сослужили роману «Идиот» дурную службу. Мы ищем в Мышкине Христа — человека абсолютного и совершенного — и не находим. А находим человека земного, слабого, оступающегося, ошибающегося, путающего в своих мыслях и поступках. И в то же время — искренне желающего следовать той самой заповеди Христа о любви к ближнему, реализация которой, по Достоевскому, и составляет смысл истории.

Может быть, нам пора отказаться от этого вредного стереотипа? Ведь если посмотреть беспристрастно, то «Идиот» — вовсе не о том, каким бы мог быть Христос в современном мире. Любое земное лицо меркнет в сравнении с небесным Ликом Спасителя. Это очевидно нам как читателям, и уж тем более было очевидно Достоевскому как писателю и мыслителю. «Идиот» — это роман о том, как быть христианином. Не демократом или социалистом, гуманистом или нигилистом, народником или аристократом, сторонником эмансипации или духовных «скреп» — в общем, ни одной из тех ролей, что нам предлагает театр современности. Быть христианином. Это трудно, почти невозможно. 

Быть христианином — значит не только совершать духовные подвиги и переживать непрерывную метанойю, но и оступаться, ошибаться и сворачивать с пути. Ежедневно и ежечасно сознавать свою слабость. Порой принимать зло за добро и добро за зло, эгоизм за любовь и любовь за эгоизм, как это случается со многими героями «Идиота», не только с Мышкиным. Но прежде всего быть христианином — значит сохранять непоколебимое желание быть со своим Спасителем. Не вместо Него, а рядом с Ним. А это, согласитесь, не такая уж тривиальная задача, на разрешение которой стоит потратить жизнь.