«Мастер и Маргарита»: зачем Булгаков исказил Библию?

Посмотреть видеоподкаст:

Послушать подкаст:

1. Три романа под одной обложкой

Под одной обложкой собраны несколько практически разных, хотя и переплетенных между собой произведений.

Во-первых, «Мастер и Маргарита» — это сатирический роман о сталинской эпохе и нечистой силе, которая ставит этот мир вверх дном. Воланд (дьявол) со своей свитой прибывает в Москву 1930-х годов. Спутники Воланда разоблачают человеческие пороки, особенно усердно преследуя театральных и литературных деятелей. Одновременно читатель знакомится с историей любви тех самых Мастера и Маргариты из заглавия романа. Мастер, музейный служащий, выигрывает в лотерею крупную сумму и, бросив свою прежнюю жизнь, начинает писать роман о Понтии Пилате. Он встречает Маргариту; они становятся любовниками (хотя и Мастер на тот момент женат, и Маргарита замужем). Однако роман Мастера не вписывается в советскую антирелигиозную культурную политику: критики обвиняют его в «воинствующем старообрядчестве» и скрытой христианской апологетике. Он сжигает рукопись. Некто Алоизий Могарыч пишет на Мастера донос за хранение «нелегальной литературы» (видимо, религиозной или мистической), и его, по-видимому, на несколько месяцев арестовывают. Сломленный, он сам бежит в психиатрическую лечебницу. Между тем в Москве появляется Воланд. Маргарита заключает с ним сделку и становится ведьмой (чтобы спасти Мастера?). Кульминацией «московской» линии романа становится «великий бал сатаны»: шабаш и торжество нечистой силы, на котором Маргарита выступает как хозяйка и королева.

Вторая линия — это так называемые ершалаимские главы, представленные как выдержки из того самого романа Мастера. Они являются художественным переосмыслением Евангелия: в них рассказывается о последних днях Иешуа Га-Ноцри (соотносимого с евангельским Иисусом Христом) и о прокураторе Иудеи Понтии Пилате. Безобидный философ Иешуа обвиняется в оскорблении римской власти; сознавая, что арестант Га-Ноцри невиновен, Пилат из страха перед гневом кесаря подписывает ему смертный приговор. Иешуа казнят, а прокуратор, желая хоть что-то сделать в память о нем, организует убийство Иуды из Кириафа — провокатора, который добился от Иешуа разговора о власти в присутствии спрятанных соглядатаев и тем самым его погубил.

Воедино «московская» и «ершалаимская» линии сходятся к концу романа: посланник Иешуа является к Воланду, который готовится покинуть Москву, и просит наградить Мастера и Маргариту вечным покоем. На пути туда вместе со свитой сатаны Мастер и Маргарита отпускают томящегося муками совести «на каменистой безрадостной плоской вершине» посреди ничего Пилата идти вместе с Иешуа по дороге из лунного света.

2. Фантастическая реальность…

«Московская» линия в романе предельно перегружена событиями, в том числе причудливыми и загадочными. Все повествование хаотично и фантасмагорично, как сон при высокой температуре: трамвай отрезает голову Берлиозу, Иванушка Бездомный в полосатых кальсонах врывается в ресторан «Грибоедов», с потолка театра «Варьете» сыплются червонцы, обнаженная девица-вампирша похищает театрального администратора, а огромный черный кот ведет перестрелку с сотрудниками НКВД. Что и говорить про бал мертвецов или полеты домработницы Наташи на чиновнике, превратившемся в свинью?!

Вообще в Москве постоянно происходят необъяснимые события: помимо «черной магии» Воланда (за которой, по крайней мере в одном случае, следует «разоблачение») есть ОГПУ/НКВД, прямо упоминающееся редко, но незримо присутствующее на заднем плане. В романе не говорится прямо ни об арестах, ни о расстрелах и только с характерной для Булгакова иронией деятельность органов внутренних дел сравнивается с колдовством: «И вот два года тому назад начались в квартире необъяснимые происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать. <…> Жилец cказал домработнице Анфисе... что вернется через десять минут, и ушел вместе с корректным милиционером в белых перчатках. Но не вернулся он не только через десять минут, а вообще никогда не вернулся. <…> Набожная, а откровеннее сказать — суеверная, Анфиса так напрямик и заявила… что это колдовство».

«Московский» сюжет перегружен персонажами, причем по большей части они изображены мелкими и ничтожными людьми; такую характеристику Булгаков иногда дает им даже безо всякого подробного описания — одной фамилией: Босой, Рюхин, Лиходеев, Варенуха, Могарыч.

Стиль «московской» линии в романе неоднороден: соседствуют ирония и пафос (тоже, впрочем, местами иронический или трагически-иронический).Более того, текст романа, и без того причудливый, прямо прерывается рассуждениями невидимого рассказчика, напоминающими бред. Так, при упоминании о «красавце с кинжальной бородой» в ресторане «Грибоедов» повествователь неожиданно разражается тирадой о пиратах: «Лгут обольстители‑мистики, никаких Караибских морей нет на свете, и не плывут в них отчаянные флибустьеры… Нет ничего, и ничего и не было! Вон чахлая липа есть, есть чугунная решетка и за ней бульвар… И плавится лед в вазочке, и видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то бычьи глаза, и страшно, страшно… О боги, боги мои, яду мне, яду!..»

Если бы этим дело и ограничивалось, впрочем, перед нами был бы просто роман о писателе, которого погубила окружающая действительность, а спас прилетевший в Москву сатана. Это был бы мир, в котором почти вовсе нет «света», только разные оттенки «тьмы». Чтобы этот самый «свет» показать, Булгакову нужно выйти из московской реальности и перенести читателя в совсем иной мир, от Москвы 30-х годов совершенно отдаленный. И, конечно, как для человека, воспитанного в христианской культуре, для Булгакова было естественно искать «светлое начало» в Евангелии, которое он художественно переосмысляет. Однако и здесь читателя ожидает подвох, потому что первые главы романа о Понтии Пилате зачитывает по памяти не кто иной, как Воланд.

3. …и реалистический миф

Итак, «ершалаимская» история представляет собой роман Мастера; первая часть этого сочинения (глава 2 «Мастера и Маргариты») вводится как рассказ всеведущего Воланда, вторая (глава 16) — как сон Ивана Бездомного в сумасшедшем доме, а третью (главы 25–26) читает ставшая ведьмой Маргарита по восстановленной Воландом из праха рукописи. И тем не менее «ершалаимская» линия выдержана в реалистическом ключе: «роман о Пилате» написан предельно «документально».

Контраст между двумя сюжетами легко проследить, начиная с освещения: если в Москве много «ночных» сцен и луны, то Ершалаим залит солнечным светом, в котором не остается места тайнам и загадкам. Действующих лиц немного, и все они представляют собой сильные и внушительные характеры: Пилат, Иешуа, первосвященник Каифа, центурион Крысобой, фанатичный Левий Матвей. Все события, от первого появления Пилата до «спасения» (в кавычках) Иуды и беседы прокуратора с Левием Матвеем, укладываются в одну линию. Можно сказать, что образ Пилата едва ли не центральный для всей книги в целом: в его психологию и внутренний мир читатель погружается едва ли не глубже всего.

Повествование в «ершалаимских» главах чрезвычайно детально, причем детали, судя по записным книжкам Булгакова, собраны с использованием массы источников и научной литературы: для одного описания казни Иешуа романист составил основательный конспект по воинской организации римского легиона (манипулы, турмы, центурии, алы…) и снаряжению солдат, вплоть до названия каждой отдельной офицерской должности и времени ввода в обращение кавалерийских седел. Древний мир выглядит в каком-то смысле более реальным и устойчивым, чем московская современность. Роман Мастера «о Понтии Пилате» заявлен как точно «угаданная» благодаря творческой прозорливости Мастера действительность. «О, как я угадал!» — восклицает герой.

3. Евангелие и роман Мастера

Хотя «ершалаимские» главы «Мастера и Маргариты» как будто бы воспроизводят библейские события, Булгаков сознательно входит в противоречие со Священным Писанием (потому что стремится переосмыслить его, как будет видно далее). Более того, если обратиться к многочисленным черновикам и промежуточным редакциям «Мастера и Маргариты», можно увидеть, что с каждой новой правкой Булгаков все больше отдалял свой текст от библейского.

Булгаков сознательно называет своего героя не Иисусом, а Иешуа Га-Ноцри. У него не двенадцать учеников, а один; ему не 33 года, а меньше тридцати; он родился не в Вифлееме и вырос не в Назарете, а происходит из города Гамалы. Иуда — вовсе не его ученик, а провокатор. Своих родителей Иешуа не знает (и не рожден от Девы Марии). В Иерусалим на осле он не въезжал. У него не было и Тайной Вечери — описанной во всех Евангелиях последней трапезы Христа с учениками, на которой Иисус установил таинство Причастия: И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Моё. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из неё все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов (Мф 26:26–28).

Словом, если в Евангелии Иисус Христос — это Бог, пришедший на землю для спасения рода человеческого и сознательно готовый на смерть за грехи людей, то Иешуа совершенно не таков. Левий Матвей совсем не похож на апостолов из Библии (никому из них и в голову бы не пришло пытаться убить Христа своими руками, чтобы «спасти» Его от казни), а его записи ни в чем не совпадают с настоящим Священным Писанием. Перед нами своего рода «альтернативное евангелие» — не пародия и не апология, а попытка пересоздать евангельский рассказ с иным смыслом и содержанием.

4. Сила и слабость

Но кто же такой этот Га-Ноцри, столь непохожий на евангельского Христа? Распространенный ответ, предлагаемый многими литературоведами, состоит в том, что Иешуа входит в длинный ряд гуманистических переосмыслений образа «исторического Иисуса». О чем речь?

Поиск «исторического Иисуса» начался в науке еще в конце XIX века: ученые, как христиане, так и атеисты, стремились установить, происходили ли описанные в Евангелии события в действительности. Некоторые (их точку зрения в романе Булгакова представляет Берлиоз) настаивали, что Иисуса Христа не было вовсе. Другие соглашались, что Иисус существовал, но настаивали, что он был не таков, как верят христиане. «Исторического Иисуса» часто пытались изобразить как философа, проповедника любви или учителя нравственности, устраняя из Евангелия рассказы о чудесах и само воскресение Христа из мертвых. Булгаков активно использовал доступные ему историко-критические реконструкции новозаветной истории — главным образом, «Жизнь Иисуса Христа» Ф. Фаррара.

Идея «исторического Иисуса» парадоксальна. С одной стороны, на фоне грубого воинствующего атеизма в духе Берлиоза или литературного критика Аримана идея, что Иисус вообще существовал, исторически выглядит почти апологией христианства (собственно, в романе критики обвиняют Мастера именно в такой апологии). С другой стороны, христиане, конечно, не могут принять такую апологию. Изображение Христа просто как распятого учителя нравственности превращает и Его Самого, и апостолов то ли в безумцев, то ли в лжецов. Ведь в центре Нового Завета находятся не только и не столько нравственные наставления, а благая весть о том, что Бог стал человеком, пострадал, умер и воскрес, чтобы дать людям надежду на жизнь вечную.

Иешуа у Булгакова действительно напоминает очередную реконструкцию «исторического Иисуса»: он лишен всех проявлений божественности, почти безумен для окружающих и изображен как всепрощающий учитель любви и сострадания. Часто в связи с ним вспоминают центральный образ из книги Э. Ренана «Жизнь Иисуса» или Христа, каким его изображает «Евангелие» Льва Толстого, из которого автор исключил и чудеса, и упоминания о воскресении и посмертном суде; сравнивают Иешуа и с юродивым князем Мышкиным из «Идиота» Достоевского. В образе Иешуа Га-Ноцри акцентируются человеческие черты: он страшится боли, в разговоре с Пилатом проявляет почти угодливость (говорит «торопливо», «напрягаясь в желании убедить»). В тексте нет никаких упоминаний о восстании Иешуа из мертвых.

При внимательном прочтении, впрочем, обнаруживается, что все не так однозначно. Неясно, боится ли на самом деле смерти Иешуа: когда Пилат напоминает ему, что может в любой момент перерезать «волосок», на котором подвешена его жизнь, Га-Ноцри отвечает, что в действительности прокуратор не имеет над его жизнью никакой власти. Здесь почти прямо воспроизводится новозаветный диалог Христа и Пилата: ...я имею власть распять Тебя и власть имею отпустить Тебя. …Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было тебе дано свыше (Ин 19:10–11). Более того, Иешуа явно наделен даром провидения и исцеления: он читает мысли Пилата и исцеляет его от мигрени. Его появление сопровождают детали, которые могут быть прочитаны как символы Божественного присутствия; в одном абзаце из сцены допроса у Пилата собраны целых три: «Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. Прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась пыль». Ласточка была одним из символов Христа в ренессансном искусстве; фонтан может быть соотнесен с источником воды, текущей в жизнь вечную (Ин 4:14); огненный столп — одно из чудес Божиих в Ветхом Завете. Наконец, смерть Иешуа сопровождается «тьмой» и бурей — практически вселенской катастрофой.

Конечно, все эти чудесные явления Булгаков представляет намеренно двусмысленными: даже чтению мыслей непосредственно в тексте романа предлагается вполне рациональное объяснение. Однако конец романа дает вполне однозначное толкование этим более ранним эпизодам. В сцене на крыше, когда Воланд со свитой готовится покинуть Москву, им является не кто иной, как ученик Иешуа Левий Матвей с просьбой даровать Мастеру и Маргарите посмертный «покой», поскольку они не заслужили «света» — сферы, в которой пребывает Иешуа.

5. Нравственный космос «Мастера и Маргариты»

Описание Иешуа кажется противоречивым: он по-человечески слаб, практически лишен каких-либо черт евангельского Сына Божия, но в то же время является носителем светлого начала булгаковской вселенной, как Воланд — носителем темного. Как кажется, все это говорит о том, что образ «арестанта Га-Ноцри» — это не изображение Христа исключительно как человека (как у Толстого или Ренана); Иешуа, безусловно, не просто человек. Однако то доброе начало, которое он собой воплощает, совсем не похоже на Бога христианской веры. Как уже было сказано выше, в «ершалаимских» главах представлено «альтернативное Евангелие» — переосмысление евангельской истории и ее благой вести.

Как говорит сам Га-Ноцри, «всякая власть является насилием над людьми, и настанет время, когда… человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть». «Свет», светлое начало, каким его представляет Булгаков, предпочитает недеяние, оно не активно и не властно, поскольку всякая власть и всякая сила либо откровенно злы, либо подозрительны. Властью наделены в романе Пилат, советская система (включая неназываемые спецслужбы), и, наконец, особенно Воланд. Все они очень активны и действуют, но их действия разрушительны (а советские органы правопорядка на фоне Воланда выглядят местами и вовсе комично). Напротив, Иешуа не предпринимает никаких активных шагов и даже Воланда «просит» — именно просит, а не приказывает ему! — «наградить» Мастера и Маргариту «покоем»… Сила в романе систематически соотносится с тьмой или злом; свет может только просить, вдохновлять и призывать.

Роман Булгакова пришел к читателям уже во второй половине ХХ века, после ряда пережитых человечеством вообще и русским народом в особенности трагедий и катастроф этого столетия. Подозрительность по отношению к силе, применение которой почти всегда сопровождается страданием, была естественна. И такому читателю, и самому Булгакову, который так и не смог со своим творчеством вписаться в культурную политику Советского государства, и потому жил во враждебном окружении, измученный непониманием и неприятием, мог показаться притягательным образ «Света», который чужд всякой власти, избегает причинить кому-либо страдание, всех жалеет и всех прощает. В ответ на вопрос Пилата «Что такое истина?» (вопрос, дословно взятый из Евангелия от Иоанна), Иешуа Га-Ноцри отвечает: «Истина прежде  всего в том, что  у тебя болит  голова… И сейчас я невольно являюсь твоим палачом,  что меня огорчает». 

Однако есть у этого образа и обратная сторона. Христос Евангелия вовсе не считал важнейшей истиной головную боль; хотя на вопрос Пилата Он вовсе не ответил, ранее Он прямо говорил ученикам: Я есмь путь и истина и жизнь (Ин 14:6). Истина существует, и она есть Бог; эта истина есть путь, ведущий в жизнь вечную.

В «Мастере и Маргарите» этого пути не видно. Не только Мастер получает в финале романа лишь «покой»; Пилат, взятый, казалось бы, в «свет», слышит от Иешуа подтверждение, что «казни не было» — грех прокуратора оказывается не столько прощен, сколько забыт. Свет оборачивается забвением и беспамятством. По сути, Иешуа предлагает не «царство истины» (какое же царство истины, если оно начинается со лжи?) и не полноту жизни, а только обезболивающее для измученных душ. Вероятно, такое беспамятство является единственным утешением, которое сознательно безвластный и бессильный «Свет» может предложить миру, который страдает от зла, боли и предательства. Что-либо деятельно изменить оказывается способен только Воланд, вмешательство которого в ход человеческой жизни хотя и разрушительно, но все же ощутимо. Воланд устраивает судьбы людей в этом мире и в посмертии, и перед Воландом Иешуа — проситель, а не Победитель ада.

Дело, однако, в том, что христианство понимает Бога и мир совершенно иначе.  Христос, Каким Его знают христиане, страдает за людей не из слабости, а от избытка силы и любви. Как говорит святой Иоанн Златоуст, «потому я и называю Его Царем, что вижу Его распятым, — царю свойственно умирать за подданных». Бог действительно обладает и силой, и властью — но эти сила и власть сопровождаются состраданием и любовью. Христос — не безобидный философ, а всемогущий Царь. Но Он добр; Он — Царь, страдающий за подданных, чтобы победить ад, смерть и диавола и освободить род людской от их власти.

И потому измученному и исстрадавшемуся миру такой Христос, каким Его знает историческое христианство, обещает не вечное забвение, но полноту жизни. Нельзя сказать, что «казни не было» (утверждать это — значит предать главную святыню христиан)! Казнь была, но радость, которая пришла за нею, так велика, что воспоминание о казни уже не страшно. Как пишет другой святой, Николай Кавасила, «только вкусившим Спасителя предстает то вожделенное, та мера, тот предел, для которого и была изначально приспособлена человеческая любовь и радость».

Это и есть та любовь и радость, которые лишены силы на страницах «Мастера и Маргариты».