Нездешний свет мозаики в блокадной темноте

Мозаика, которой не должно было быть

Начало пятидесятых. Станция «Новокузнецкая» московского метро. Советские граждане — москвичи и гости столицы — поднимают головы и замирают с восторженными улыбками. Какое великолепие! Мягкий золотой свет переливается в кусочках смальты. Яркие, солнечные мозаичные панно по эскизам художника Александра Дейнеки демонстрируют торжество социализма, оптимизм и энтузиазм: физкультурники с флагами, наливные яблоки на лазоревом фоне, девушка с цветами, летчик и самолёт, крепкие рабочие отгружают трактор… Какие счастливые лица! Какие удивительные мастера, должно быть, создавали эту красоту! Так и видится просторная светлая мастерская, воодушевляющая музыка и радостный, мирный, свободный полет творческой мысли…

Может ли кто-нибудь из тех восторженных зрителей представить себе в этот момент худого старика, почти на ощупь перебирающего окоченевшими пальцами кусочки цветного стекла? Еле коптит керосинка. От голода и слабости мутит. Перед глазами всё плывет: вот-вот — обморок. Адский холод. Сырость. Темнота. За забитыми фанерой окнами то и дело начинает выть сирена, а потом свистят снаряды и громыхают взрывы, но идти в убежище нет уже ни желания, ни сил…

Художник, один из лучших мозаичистов царской и советской России, человек, которому мы обязаны великолепием оформления собора Воскресения Христова (Спас на Крови) в Санкт-Петербурге, Владимир Фролов в блокадном Ленинграде продолжал работу, несмотря ни на что.

От греков до Ломоносова

Все более-менее представляют себе, как выглядит византийская мозаика. С четвертого века нашей эры христианские храмы украшались «вечными красками» — кусочками смальты (цветного стекла). В византийских храмах они не обязательно примыкали друг к другу, поэтому монументальное изображение открывалось взгляду, только если смотреть на него не вплотную, а с некоторого расстояния. Сияние золотого фона символизировало Божественный свет. Мастера, художники, мозаичисты стремились в первую очередь не к реалистичности, а к передаче сакрального смысла изображения.

Наши лучшие иконописцы после крещения Руси, создавая свои мозаики, опирались на греческое искусство. Древний русский храм София Киевская украшен великолепными мозаичными полами и композициями.

Когда на Русь пришли монголы, сложное византийское искусство смальтоварения и складывания из кусочков стекла шедевров пришло в упадок. На многие века о нем забыли.

К середине XVIII века мозаичное ремесло, навыки в России были практически утрачены, а иконы древних мастеров византийской школы уже никто и не думал брать себе за образец.

Секреты варки цветного непрозрачного стекла — смальты — хранили итальянцы, но делиться ими не спешили.

И ничего бы не изменилось, если бы не родился на нашей земле наш русский Леонардо, Михаил Васильевич Ломоносов. Он, как известно, учился в Европе и с европейской мозаикой успел познакомиться. Ломоносов выстроил собственную химическую лабораторию. Стал серьезно изучать цветное стекло. Разработал рецептуру и создал палитру, которая по разнообразию оттенков не уступала итальянской. Ломоносов сам составлял мозаичные полотна, набрал своими руками две иконы.

Михаил Васильевич обучал первых русских мозаичистов из Академии наук. Отметим здесь сразу, что реставрацией самой знаменитой мозаики Ломоносова, «Полтавской баталии», через полтора века после ее создания руководил герой нашего материала Владимир Александрович Фролов.

Увы, после смерти Ломоносова мозаичное искусство в России опять было забыто на десятилетия.

На этом мы закончим пространный исторический экскурс, потому что наступил просвещенный девятнадцатый век, когда всё изменилось…

«Римский» метод

В 1818 году в Санкт-Петербурге начинается строительство величественного храма — Исаакиевского собора. Это уже четвертое здание храма в честь Исаакия Далматского, которое строится в Петербурге в ознаменование дня рождения Петра I (день памяти святого, 30 мая по старому стилю, совпадает с днем рождения Петра I). Автор проекта — Огюст Монферран.

Строительство идет долго. К украшению собора подступают уже ближе к середине века. Храм собираются украсить грандиозным собранием живописи. Но климат Северной столицы для живописных полотен оказывается очень неблагоприятным: перепады температуры, высокая влажность… Краски с картин начинают предательски отслаиваться. Что делать?

Император Николай I вспоминает свое путешествие по Италии. Сильное впечатление на него произвели тогда римские мозаики, повторявшие живопись в самых мельчайших деталях. Почему бы не попробовать скопировать картины Исаакиевского собора в мозаичном варианте?

В Италии открывается мозаичная мастерская, в которой обучаются новому искусству русские художники.

Потом студия вместе с итальянскими мастерами переехала в Петербург. Позже ее передали в ведение Академии художеств. Для мастеров даже построили специальное здание в академическом саду. В 1864 году состоялось торжественное открытие Мозаичного отделения (мастерской) Императорской Академии художеств.

Здесь мы, наконец, переходим к истории значимой для русской культуры фамилии мозаичистов Фроловых.

Основатель династии Александр Никитич Фролов прошел путь от мастерового до академика мозаики. В 1856 году он был зачислен в состав художников Мозаичного отделения. Фролов стал одним из ведущих мастеров, которые работали над мозаиками Исаакиевского собора. Сам выполнил иконы «Св. Мария Магдалина», «Св. Владимир и Ольга», фигуры Христа и воина в «Бичевании», голову евангелиста Марка.

У Александра Никитича и его супруги Людмилы Николаевны было шестеро детей — три сына и три дочери. Двое сыновей стали продолжателями фамильного дела: старший сын Александр родился в 1861 году, средний, Владимир, — в 1874-м.

На момент появления на свет Володи глава семейства занимал должность смотрителя магазина смальт. Служебную квартиру Фроловы имели здесь же, в здании Мозаичного отделения Академии художеств. Понятно, что всё детство Володи прошло в той же самой мастерской, среди разноцветных стеклышек, а многочасовой процесс варки смальты и потом ее долгое остывание были для мальчика привычным зрелищем. На его глазах мастера кропотливо, неторопливо, камушек за камушком складывали те самые иконы для Исаакиевского собора.

В то время мозаику набирали «римским» методом. Это способ прямой и очень точный: на постоянную основу, мастику, на которую нанесен контур будущего произведения, вручную набираются тессеры — маленькие кусочки смальты — лицевой стороной вверх. Мастер сразу видит изображение. Главная его задача — воспроизвести произведение как можно ближе к живописному оригиналу, фактически создать его точную копию, но не в красках, а в смальте. Чем больше будет похожа мозаика на картину, тем лучше. За скоростью не гнались. Один квадратный метр один мозаичист набирал в течение года. И не только из-за сложности и кропотливости самого процесса, но и по сугубо материальным причинам. Пока мастера были заняты выполнением заказа, они регулярно получали хорошие деньги.

«Венецианский» метод

Тем временем в далекой Венеции уже внедрял новый «обратный метод» набора мозаики крупный предприниматель Антонио Сальвиати. Высокую скорость работы обеспечивала оригинальная технология: кусочки смальты выкладывались обратной стороной, а потом набор заливался и переворачивался. То есть в процессе работы мозаичист лицевой стороны изображения не видел. «Венецианским» способом были, например, частично отделаны интерьеры парижской Большой оперы.

Старший брат Володи Фролова Александр Александрович, архитектор, худож­ник, отправился в Италию изучать обратный метод Сальвиати.

Изучил. Правда, поездкой своей остался недоволен. Работать с Сальвиати ему не по­нравилось. Путешествуя по Италии, он писал в своем дневнике: «Был у Сальвиати и очень расстроен. Я хотел учиться декоративной мозаике, а он меня учит копированию».

В итоге Фролов сам разработал метод упрощения и ускорения работы мозаичистов. Вернулся в Санкт-Петербург, пришел в Мозаичную мастерскую и провел с мастерами опытные эксперименты, пытаясь показать преимущества доработанного им итальянского способа. Убеждал старых художников, что мозаика не должна казаться живописью, — она должна быть мозаикой.

Но инновации Фролова пришлись российским мозаичистам старой школы не по вкусу. Прогрессивный «венецианский» метод они не приняли.

Александр Александрович сдаваться не собирался. Это был конец XIX века, время, когда в России заново открывали древнерусскую иконопись и вспоминали о византийских корнях. Фроловы понимали, что «венецианский» метод резонирует с этими историческими отсылами и его обязательно нужно осваивать.

Фроловы решили работать самостоятельно. В 1890 году Александр Никитич вместе со старшим сыном организовал первую в России частную Мастерскую декоративной мозаики. Одним из заметных проектов стал памятник композитору Александру Бородину на кладбище Александро-Невской лавры. Мозаичное панно с нотными цитатами из творчества Бородина на надгробии символизировало золотую страницу в истории русской музыки. Перед петербуржцами вдруг предстал тот самый древний золотой фон, византийский колер, когда сусальное золото вплавлено внутрь кусочков смальты и создается особое «свечение», невозможное ни в каких других видах искусства, в том числе в живописи. Мозаичное искусство возвращалась к своим корням.

В первое время мастерская Фроловых занималась большей частью изготовлением вывесок на здания для разных коммерческих и казенных организаций. Проще говоря, делали уличную рекламу. Не слишком увлекательное занятие. Потом стали поступать более интересные заказы.

Главная работа ждала Фроловых впереди.

Спас на Крови

В Петербурге снова началось большое строительство.

Император Александр III в память о своем отце Александре II повелел возвести храм на Екатерининском (ныне — Грибоедова) канале на месте, где 1 марта 1881 года народоволец Гриневицкий смертельно ранил государя. Храм Воскресения Христова начали возводить в 1883 году, но препятствий строительству и проблем возникало так много, что дело затянулось почти на двадцать четыре года.

В 1895 году был объявлен конкурс на изготовление наружных мозаик Спаса на Крови. В нем участвовали несколько очень серьезных мастерских, в том числе и фирма Антонио Сальвиати. У Фроловых, казалось, шансов не было. Но удивительным образом конкуренты «посыпались» один за другим. Фроловы неожиданно получили знаковый для столицы и для всей России многомиллионный заказ, который позволял частной мастерской встать на ноги.

Как Фроловы оформляли Спас на Крови? Они использовали нешлифованную смальту. Такая смальта имеет сколы. Когда на кубик попадает свет, он многократно отражается под разными углами. Лучи преломляются, и получается игра света, мерцание и потрясающий эффект. Нешлифованная фактура придает изображению дополнительную глубину. Для оформ­ления собора мастера использовали гораздо меньше оттенков смальты, чем в мозаиках Исаакиевского собора, но эффект, благодаря нешлифованной смальте, был сильнее.

Двенадцать лет ушло у мастерской Фроловых на создание мозаик Спаса на Крови. Мастера выложили, по разным данным, от 6,4 до 8 тысяч квадратных метров мозаики. В мире нет подобного по объему работ произведения. Мозаичные иконы Фроловых расположены на фасадах Спаса на Крови: композиция по оригиналу Михаила Нестерова «Воскресение Христово» и композиция «Христос во Славе» по эскизу Кошелева, а также композиции Страстей Господних Виктора Васнецова на крыльцах. А еще — стены, пилоны, своды, купола… Прак­тически весь интерьер собора.

Над оформлением Спаса на Крови Владимир работал вместе с отцом и братом, будучи студентом Высшего художественного училища при Императорской Академии художеств. Представитель именитой династии, в свои молодые годы Фролов — настоящий профессионал. К нему прислушиваются самые знаменитые художники того времени. Семейное дело процветает, перспективы вырисовываются самые радужные, но…

Возникли обстоятельства неумолимой силы. В 1897 году тридцатишестилетний старший брат Владимира, Александр Александрович Фролов, блестящий мозаичист, художник, на которого отец возлагал огромные надежды, с приступом апендицита ложится на операцию. После операции — осложнения и… летальный исход. Отцовское горе беспредельно. Александр Никитич уже стар, и младшему, Владимиру, которому на тот момент всего двадцать четыре, приходится оставить занятия в Академии художеств и полностью посвятить себя семейному делу. Он, как когда-то старший брат, едет в Европу изучать древние мозаики и современные технологии. В 1900 году Владимир встает во главе мозаичной мастерской. С соратниками он продолжает собирать мозаики для собора Воскресения Христова и за себя, и за брата.

В итоге Спас на Крови собрал в себе 308 мозаичных произведений. Эскизы для мозаик создавали М. Нестеров и В. Васнецов, А. Рябушкин и А. Харламов, Н. Кошелев и Н. Бруни… всего — более 30 мастеров.

Внук Владимира Фролова, его полный тезка В. А. Фролов рассказывал: «Когда мозаика была сделана, приехала комиссия, и Васнецов так расстрогался, увидев свое произведение воплощенным в материале, что даже расплакался. Обнял Фролова. Сказал, что он даже не ожидал, что его произведение получит еще лучшие свойства, чем были в эскизе».

В 1907 году собор освятили. Спас на Крови оказался настолько прекрасным, что слава о русских чудо-мастерах, создавших его, скоро распространилась не только по России, но и по всей Европе, по миру. Фроловым начали поступать заказы для Варшавы, Ревеля, Дармштадта и даже Буэнос-Айреса!

Мозаичисты на волне

Мозаичисты, что называется, поймали волну. На рубеже веков в моде модерн — декоративный, яркий. Стиль ар-нуво одновременно и готовит публику к чему-то новому, и направлен в прошлое. Мозаичное искусство востребовано как никогда. Оно как нельзя лучше вписывается в новые тенденции. Фроловы украшают дома Петербурга мозаичными цветами, орнаментами и пейзажами, продолжают работать на рекламу.

Одна из известнейших работ студии Фроловых — мозаичный фриз из крупных кусков смальты на стене доходного дома герцога Лейх­тенбергского на улице Большая Зеленина, 28. Аналогов ему нет в мире! Впервые фриз состоит не из привычных растительных орнаментов, а из пейзажей: поле, холмы, река, городские здания, завод с дымящимися трубами… И все они объединяются в единую панораму.

Владимиру Александровичу — тридцать. С ним сотрудничают лучшие столичные градостроители. Прославленный архитектор Леонтий Бенуа приглашает мозаичиста в гости. У Бенуа — очаровательная дочь Нина. Владимир влюбляется, делает Нине Леонтьевне предложение, та дает согласие. В 1905 году две творческие фамилии, Фроловы и Бенуа, породнились и теперь стали творить вместе.

В 1906 году у Фроловых рождается сын Никита, названный в честь деда, в 1909 году — сын Андрей, в 1917-м — сын Александр, получивший имя в честь деда и брата отца.

Список панно, мозаик, икон, созданных мастерской Фроловых для православных храмов России и зарубежья, огромен. Но жизнь вновь вносит свои коррективы. Теперь уже глобальные, исторические.

Мавзолей

Октябрьская революция. Прежний мир планируется разрушить «до основанья». Перечеркиваются целые направления в культуре и искусстве, переписывается история, господствует государственный атеизм. Такая «мелочь», как мозаичное искусство, попадает под раздачу — ассоциируется с «церковным искусством». По мнению властей, трудовому народу это не нужно.

Мозаичная мастерская Академии художеств закрыта. В 1918 году закрывают и мастерскую Фроловых с полным запретом на профессию.

«Вечная живопись» уже в который раз забыта на годы.

Возобновить работу мозаичистам удалось только в 1922 году при отделении монументальной живописи Академии художеств. А о Фролове и вовсе не вспомнили бы, если бы не… мавзолей Ленина. Спасителем мозаичиста внезапно стал архитектор Алексей Викторович Щусев. В 1929 году ему поручили построить на Красной площади в Москве каменный мавзолей на месте временного деревянного. Архитектор поставил условие перед Академией художеств: память о вожде мирового пролетариата должна быть увековечена буквально. В граните. В «вечной живописи», в камне и стекле, потому что эти материалы не стареют. Траурный зал мавзолея просто необходимо оформить мозаиками.

И сделать это, по мнению Щусева, может только Владимир Александрович Фролов. Щусев Фролова хорошо знал и доверял ему. Они уже работали вместе раньше. Фролов собирал мозаику «Спас» по эскизу Нестерова для Марфо-Мариинской обители, архитектором которой был Щусев. Теперь обоим предстояло создать мавзолей Ленина.

Мозаичное отделение с подозрением относилось к старому мастеру Фролову, но было вынуждено выполнить требование архитектора и руководителя строительства. Фролова привлекли к проекту.

Владимир Александрович разработал технологию изготовления кругового фриза в гранитной усыпальнице из пламенеющих на фоне черного лабрадорита знамен из ярко-алой смальты. Для выполнения государственного заказа мастер использовал самое дорогое, лучшее цветное стекло, которое когда-то предназначалось для заказов императора Николая II. Для мавзолея советского вождя брали смальту с вензелями «Н I» и «А II» (Николай I и Александр II). В 1930 году работа была сделана.

Вот так один и тот же мастер оформлял храм в память о погибшем государе, усыпальницу представителей царской фамилии, монастырь, основанный сестрой императрицы, и мавзолей, в котором положили тело вождя революции, главного противника царизма.

Зато благодаря этому проекту мозаика была вновь полностью реабилитирована, «легализована» в стране и даже начала продвигаться советской властью как монументальное искусство, прославляющее идеалы революции и светлого коммунистического будущего.

Правда, участие в создании мавзолея не уберегло мастера от репрессий. В 1929 году Фроловых выселили из дома, где они жили, варили смальту, набирали мозаики, где жили их родственники и работники студии. Семья мастера переехала в квартиру архитектора Л. Н. Бенуа.

В 1918, 1921 и 1935 годах самого Фролова арестовывали по ложным доносам. Сохранились его мужественные, спокойные записки родным из тюрем. Например, когда арестовали в первый раз, обвинив почему-то в спекуляции, близкие даже обрадовались: спекуляция — не политическая статья, скорее всего, будет ссылка, а в ссылках люди живут. Но Владимира Александровича вскоре отпустили, не найдя состава преступления. Арестовывали еще дважды и дважды отпускали.

Оказываясь на свободе, мастер работал так интенсивно, что практически жил в возобновленной мастерской Академии художеств. В 1934 году Владимира Александровича поставили руководителем мастерской. Такие «качели» переживали в те годы многие представители семей русской интеллигенции: опала — фавор — обвинения — слава — аресты — освобождения — забвение — награды… Фроловым выпал далеко не самый плохой вариант.

Метро

В Москве в тридцатые годы активно строилось метро. Это был очередной проект на десятки лет, поэтому в оформлении сразу решили использовать вечные материалы — камень и стекло. А значит, и мозаику.

В 1938 году Фролов и его соратники получили правительственный заказ на серию «Сутки страны Советов» из 35 мозаичных панно для станции метро «Маяковская» по эскизам известного художника Александра Дейнеки. Заказ был выполнен с блеском!

Между прочим, Дейнеку выбрал сам Фролов. Архитектор московского метро Алексей Душкин специально поехал в Ленинград консультироваться с самым авторитетным мозаичистом страны. Мнение Фролова для столичного архитектора было очень ценным, и именно Владимир Александрович выделил Дейнеку из нескольких предложенных имен заметных советских художников.

Мозаики для «Маяковской» понравились заказчикам. Очень скоро в ленинградскую мастерскую поступил следующий метро-заказ: панно «Москва — Донбасс (Мирный труд)» для строившейся станции «Донбасская» (ныне — «Павелецкая»). Эскизы к мозаикам снова рисовал Дейнека.

Работа для Метростроя была очень интересной, мастера выполняли заказ с воодушевлением. На кадрах сохранившейся хроники Владимир Александрович трудится в просторной светлой мастерской Академии художеств. Типичный профессор: красивый пожилой сухопарый человек в черной академической шапочке и рабочем халате, высокий лоб, пушистые седые усы, бородка, умные внимательные глаза…

14 плафонов для «Донбасской» готовы. В январе 1941 года Фролов отправляет первые готовые мозаики в Москву. Несколько ящиков остаются в Мозаичной мастерской. Не отправлено, например, большое панно «Парад физкультурников».

И опять в наш очерк просятся слова о том, что работа мастеров-мозаичистов спорилась, вырисовывались широкие перспективы, горизонты, проекты, но…

На этот раз «но» стала война.

Блокада

…Война уже идет, но Ленинград еще не в блокаде. Фролову поступает третий заказ от московского Метростроя: восемь смальтовых мозаик под общим названием «Советский народ в годы Великой Отечественной войны» для путевых стен станции «Завод имени Сталина» (ныне — «Автозаводская»). Эскизы художников В. Бордиченко, Б. Покровского и Ф. Лехта взяты в работу.

Но военная обстановка меняется. Ленинград окольцован немцами. В городе — холод, голод, взрывы, смерть. Семья Фроловых — жена Нина Леонтьевна и три сына, Никита, Андрей и Александр, — терпят лишения, голодают.

По словам внука мозаичиста, Владимира Фролова, Владимир Александрович всю свою жизнь собирал коллекцию мозаик. В его коллекции были артефакты всех времен — от античных и средневековых до работ, сделанных своими руками. Собрание художника было соизмеримо с коллекцией Эрмитажа. Но когда голод стал угрожать жизни его сыновей, Владимир Александрович решительно объявил жене: «Нина, не жалей ничего! Продавай всё! Спасай мальчиков!»

Почему мастерская Академии не была эвакуирована, неизвестно. А вот самому Фролову предлагали эвакуироваться. Но он не мог бросить работу и предпочел остаться в осажденном городе.

Осенью 1941-го Владимир Александрович, понимает, что, пока часть плафонов для «Донбасской» остается в мастерской, работа не завершена, заказ не выполнен. Для него это недопустимо. Город постоянно бомбят. Транспорт занят весь — и на военные нужды, и на вывоз людей к Ладоге, откуда по воде эвакуируют детей и взрослых. Тем не менее, Фролов тщательно упаковывает оставшиеся мозаики, невероятными усилиями находит грузовик, помещает в него ящики с плафонами, едет к причалу Ладожского озера. Там уже готовится к отплытию корабль, который увозит ленинградцев от блокады. Фролов уговаривает капитана взять на борт ящики. Корабль задерживают, ящики переносят на корабль. И — чудо! — работы добираются до Москвы.

Через годы в одной из газет был опубликован рассказ матроса, который перевозил мозаики. По его словам, Фролов просил его обязательно сообщить художнику, когда панно будут доставлены. После войны этот матрос вернулся в Ленинград и обнаружил, что Владимира Александровича уже нет в живых...

Между тем в блокадном городе в Мозаичном отделении Академии художеств под руководством Фролова продолжались работы над созданием мозаик для станции метро «Завод им. Сталина». Мозаичные картины показывают героическую работу советских людей в тылу.

Бомбежкой в Академии художеств выбило окна. Их заколотили фанерой. Стало темно. Хорошо, что кусочки смальты можно было отбирать не только на глаз, но и по номерам: рассмотреть оттенки в сумраке очень сложно. Керосина не хватало, самодельные горелки ужасно коптили. В ноябре сорок первого температура в мастерской не поднималась выше семи градусов. Продолжало холодать, пришли морозы. Пальцы сводило от холода. Дневная пайка хлеба для работающих составляла 250 грамм.

Молодых мастеров одного за другим забирали на фронт. Кого-то отправляли на оборонные работы. Некоторые пожилые мастера из-за слабости уже сами не могли приходить в Академию.

Владимиру Александровичу — шестьдесят восемь лет. Прежде чем вложить очередной фрагмент в мозаику, нужно встать из-за стола, пройти по рядам ящиков со смальтой, отыскать ящик с нужным оттенком (всего в мастерской 18000 оттенков), взять смальту, отбить от большого куска молотком небольшой фрагмент… Все эти действия надо повторить десять, двадцать, сто, двести, пятьсот раз… А сил нет. И очень холодно. И очень темно.

В декабре сорок первого Фролов отправил телеграмму в Ленсовет — просил выделить пятнадцать литров керосина, чтобы хоть как-то освещать рабочие места. Не хлеба просил — керосина. Чтобы работать. Керосин ему выделили.

3 февраля 1942 года в голодном городе, в квартире Л. Н. Бенуа на 3-й линии Васильевского острова Владимир Александрович Фролов умер от общей дистрофии. Похоронили его на Смоленском кладбище в братской могиле профессоров Академии художеств, рядом с могилой знаменитого русского художника, иллюстратора, театрального оформителя Ивана Билибина, который тоже отказался эвакуироваться и умер от истощения в блокадном Ленинграде в феврале 1942 года. Всего в «профессорской» могиле захоронено девять выдающихся ученых, деятелей искусства, погибших во время блокады Ленинграда в 1942 году.

Посмертная память

Мозаики для станции «Завод им. Сталина» («Автозаводская») доделывались уже без Фролова. Станция была открыта 1 января 1943 года, в самые тяжелые военные дни. Все восемь мозаичных панно о подвигах советского народа в годы Великой Отечественной войны, выполненные в мастерской Фролова, заняли свои места.

С мозаиками, отправленными осенью сорок первого по Ладоге, история сложнее и запутаннее.

Как уже было сказано, до войны мозаики по эскизам Дейнеки планировалось разместить на потолке станции «Донбасская» (ныне — «Павелецкая»). Там они смотрелись совершенно органично и логично по смыслу: с Павелецкого вокзала уходили поезда на Донбасс, в земли шахтеров, места промышленные, индустриальные… Архитекторы братья Веснины предполагали превратить станцию в «Музей Донбасса». Но металлический завод, где делали конструкции для строящейся станции, находился в Днепропетровске, а его оккупировали немцы. Вывезти конструкции из города было невозможно, а сроки строительства метро поджимали.

Проект срочно поменяли, сделали станцию без центрального зала — двухсводчатой. В новой версии для мозаик места уже не нашлось. Кроме того, самих плафонов в Москве уже и не ждали: Ленинград в блокаде, люди от голода тысячами умирают, о каких мозаиках может идти речь! Даже если бы кто-то их и сделал, доставить хрупкие произведения из этого ада до Большой земли, а потом до Москвы — немыслимо!

Но мозаики прибыли. Надо было с ними что-то делать. Пишут, что Александр Дейнека где-то на заводском дворе заливал восьмигранники, чтобы сделать прочное основание для изображений. Из-за регулярных бомбежек Москвы администрация приказала срочно убрать мозаики со двора, потому что «они могут привлечь внимание своим золотым отражением». Залитые в цемент мозаики были опущены краном в ямы для временного хранения.

Позже всё-таки придумали приспособить их на потолке станции «Новокузнецкая». Не все. Длины центрального зала на восемь восьмигранников не хватило, поэтому на самой станции, под землей, разместили только семь мозаик. «Парад физкультурников» установили в наземном вестибюле.

Сейчас на «Новокузнецкой» есть мемориальная доска с таким текстом: «На этой станции установлены мозаики, выполненные в блокадном Ленинграде в Мозаичной мастерской Всероссийской академии художеств под руководством профессора Владимира Александровича Фролова». Портрет Владимира Фролова на доске выполнен в вечном материале — смальте. 

Благодарим за помощь в подготовке материала Владимира Александровича Фролова (внука) и сотрудников Государственного музея «Исаакиевский собор».