Порой на редакционную почту «Фомы» приходят поистине исключительные письма. Их отправитель задает нам не какой-то частный богословский вопрос, а предлагает системный анализ христианского мировоззрения, после прочтения которого, кажется, православным только и остается развести руками, а лучше даже поднять руки и сказать: «Сдаемся! Мы веками обманывались сами и обманывали других!» Мы пишем без сарказма: автор письма, текст которого мы сейчас приведем, действительно серьезно, без «истерик и провокаций», подошел к анализу «больных» богословских вопросов. И поэтому мы так же серьезно и обстоятельно ему ответим.
Письмо читателя с некоторыми сокращениями, не влияющими на его суть и сделанными в силу ограничений объема публикации:
Бог избирает к бытию такой мир, в котором возможность боли изначально встроена в онтологию*, причем боль эта может быть незаслуженной, непропорциональной и даже вечной. Человек не выбирает ни факт своего существования, ни условия, в которых его свобода будет реализовываться. Свобода появляется уже внутри системы, где риск страдания дан заранее — до любого выбора.
* Что такое онтология?
Онтология (от греч. ὄντος — сущее) — учение о бытии, существовании. Онтологический — связанный с природой бытия. — Ред.
Православная апологетика часто сравнивает творение человека с рождением ребенка: родители знают, что ребенок неизбежно столкнется с болью, но это не отменяет их любви. Однако аналогия здесь ограничена. Родители не поддерживают существование ребенка непрерывным актом воли и не удерживают его в бытии навсегда. Более того, окончательное решение «жить или не жить» остается за самим ребенком. В случае с Богом это не так: существование поддерживается постоянно, и выхода из него не предусмотрено. Тем самым фундаментальное решение «быть» принято за человека и не может быть отменено.
В итоге риск свободы навязан, а ответственность за его реализацию полностью переложена на человека. Бог, как любящий Отец, «не хочет» страдания, но допускает его ради принципа свободы, который оказывается важнее устранения боли. Свобода начинает функционировать как высшая ценность, ради которой допустимы любые экзистенциальные издержки.
Православие придает страданию позитивный смысл: оно очищает от греха, учит любви, позволяет проявить подлинную свободу через принятие боли и преодоление естественного стремления к удовольствию. Однако для самого страдающего эти смыслы остаются внешними. Они не вытекают из его собственного опыта, а предлагаются как интерпретация, которую он должен принять. Бог создает реальность, которая сначала причиняет человеку боль, а затем требует от него найти ей оправдание, чтобы она не разрушила его окончательно. Уйти от этой боли невозможно — она встроена в саму онтологию мира.
В результате, несмотря на риторику о высочайшем достоинстве человека, он оказывается в положении объекта, вынужденного претерпевать Божественную волю без предварительного согласия и выхода, а затем оправдывать это претерпевание перед самим собой.
Церковь утверждает, что Бог не активно «посылает» страдание невиновным, а лишь не всегда предотвращает его в мире, где свобода включает риск. Объяснение христологично: Бог не дает рационального оправдания страданию, а входит в него Сам через кéнозис**, и крест — это акт солидарности и со-страдания. Бог не стоит в стороне, а Сам входит в человеческую трагедию.
** Что такое кенозис?
Кенозис (греч. κένωσις) — уничижение, умаление. В христианском богословии этим словом обозначается добровольное уничижение Сына Божия, Который, не переставая быть истинным Богом, воспринял человеческую природу, «образ раба», прошел через страдание и смерть, чтобы избавить людей от вечной гибели. — Ред.
Однако различие между «не посылает» и «не предотвращает» не снимает ответственности за систему, где невиновные платят за коллективные причины или страдают ради божественных целей (как Иов или слепорожденный в Евангелии). Отношение Бога к страданию невиновных подходит под юридическое определение косвенного умысла (предвидел последствия своих действий, не желал их, но сознательно допускал). Можно также привести аналогию с архитектором, который спроектировал дом таким образом, что удар одного человека (Адама) по несущей стене обрушил всю конструкцию на головы остальных жильцов.
В самой доктрине кенозиса есть принципиальная асимметрия. Христос страдает по-настоящему, но Его страдание свободно принято и не связано с риском окончательного краха. Он знает, что воскреснет и вернется к блаженству. Отказ от страдания для Него не влек бы за собой вечной персональной катастрофы.
Человеческое же страдание разворачивается в условиях радикальной неопределенности. Человек несет риск не только временной боли, но и вечных мук, без какой-либо гарантии благого исхода. Бог разделяет с человеком боль, но делает это на Своих условиях, а от человека требует принять ее полностью, даже в той части, в которой ее не может принять Он Сам в силу своей природы — в части невозможности отказа от боли и ее потенциальной вечности.
Таким образом, Бог входит в трагедию, но остается автором сценария. Он страдает вместе с человеком, но само решение о страдании принимает вместо него.
…Бог определяется как источник бытия, как абсолютная полнота существования, а зло — как лишение этой полноты. В рамках такой схемы утверждение «Бог благ» означает не то, что Его действия соответствуют некоторому моральному критерию, а лишь то, что Он есть основание бытия как такового. Однако именно здесь происходит незаметный, но принципиальный сдвиг. Если благо полностью совпадает с бытием, то оно перестает быть этической категорией. Оно больше не связано с вопросами справедливости, соразмерности, допустимости страдания. Оно фиксирует лишь онтологический статус: есть полнота — значит, благо, есть лишение — значит, зло. Но это различие уже не имеет морального содержания.
В пределе это означает, что Бог и сама структура реальности оказываются этически нейтральными. Они не «добры» и не «злы» в том смысле, в каком эти слова применимы к человеческим действиям. Они просто есть как объективный факт, как данность, которая не подлежит оценке, а лишь принимается или не принимается. Вопрос «справедливо ли это» теряет смысл, поскольку критерий справедливости оказывается неприменим к тому, что определяет саму возможность существования.
С этой точки зрения страдание — включая невинное, непропорциональное или неизбежное — не является ни злом, ни несправедливостью в строгом смысле. Оно есть просто один из способов существования в рамках данной онтологической конфигурации. Его нельзя оправдать или осудить, так же как нельзя «осудить» сам факт гравитации или распада материи. Оно принадлежит не этике, а фактичности бытия.
Если остановиться на этом уровне, система оказывается внутренне непротиворечивой. Человек имеет дело не с добрым или злым Богом, а с реальностью, которая просто такова, какова она есть. В этом смысле она может быть названа нейтральной: она не предъявляет моральных требований к самой себе и не нуждается в моральном оправдании.
Однако на этом уровне система не останавливается. Наряду с онтологической нейтральностью реальности она вводит нормативное требование к человеку: он обязан признавать эту реальность благой. Не просто принимать ее как факт, но именно утверждать ее как благо, любить ее источник, оправдывать происходящее и соотносить себя с ним в положительном ключе.
Именно здесь возникает принципиальное напряжение. Реальность, будучи по своей структуре нейтральной, не оставляет человеку права на нейтральность. Он не может занять позицию, адекватную самой природе этой реальности, — позицию констатации: «это есть так, как есть». Такая позиция интерпретируется как холодность, равнодушие или даже как форма отвержения.
От него требуется не просто согласие с фактом, но позитивная оценка: «это благо». Причем это требование не является внешним или факультативным. Оно встроено в саму структуру спасения: правильное отношение к реальности становится условием правильного состояния субъекта.
Таким образом, возникает асимметрия: реальность не обязана быть благой в моральном смысле, но человек обязан считать ее благой… Это двоемыслие усиливается тем, что отказ от признания блага имеет последствия. Нейтральная позиция становится невозможной не только логически, но и экзистенциально: она влечет риск утраты спасения. В результате человек оказывается в положении, где единственно допустимая стратегия — это принятие нормативной интерпретации вопреки собственному пониманию. Он должен не просто подчиниться реальности как факту, но и принять ее как благо, даже если сама эта реальность не содержит в себе оснований для такого утверждения.
Отвечает:
диакон, постоянный автор журнала «Фома»
Позиция автора письма выглядит очень цельной, стройной и продуманной. Но все его рассуждения построены на одной предпосылке, как бы само собой разумеющейся: он исходит из того, что мир, в котором мы живем, создан таким изначально, что он «нормален» с точки зрения замысла его Архитектора — Бога. Так наш собеседник и пишет: «Бог создает реальность, которая сначала причиняет человеку боль, а затем требует от него найти ей оправдание... Уйти от этой боли невозможно — она встроена в саму онтологию мира…» И так далее.
Отсюда и главное обвинение в адрес Бога: Он спроектировал систему с внутренней уязвимостью. «Слабое звено» этой системы — свобода, которая навязана человеку свыше и за неправильное использование которой Он же человека наказывает. Причем эта система еще и этически ущербна: наказание грешника — вечная гибель — катастрофически несоразмерно с его виной. Которая может ведь в конце концов квалифицироваться и как просто ошибка…
Однако эта исходная посылка имеет мало общего с тем, как представляют себе христиане историю сотворения мира и человека.
Мир, в котором мы живем, не тот же самый, который задумал Бог.
Прежде всего, христиане твердо убеждены, что Бог не творил ни смерти, ни страдания. Мироздание, сотворенное Богом, с самого начала было хорошо весьма, как неоднократно указывает автор библейской книги Бытие (Быт 1:31): в нем не было никакой ущербности, трагичности, а тем более смерти. Ущербность, неполнота, боль, страдание, смерть стали результатом грехопадения первых людей, а грехопадение всегда трактовалось христианами как вселенская катастрофа. Человек, созданный по образу Божию (Быт 1:27) и призванный уподобиться Богу через послушание Ему в доверии и любви, стать сотворцом и соправителем этого прекрасного мира, избрал другой сценарий, предложенный сатаной. Вместо того чтобы самому сделаться богом по благодати, он предпочел стать как боги, знающие добро и зло (Быт 3:5). Уподобившись этим «богам» (многие богословы разумеют под этими «богами» тех ангелов, которые отпали от своего Творца еще до сотворения Адама), человек, до сих пор знавший одно лишь добро, то есть Бога и полноту жизни в Боге, на личном опыте познал, что такое зло. А зло, как верно пишет наш собеседник, есть утрата полноты бытия, разрыв с Богом — Источником подлинной жизни. Выпадение из вечности во временность, из устойчивого бытия — в неустойчивое «бывание».
Человек был создан как центр, своеобразная «точка сборки» вселенной*. Поэтому, когда человек отпал от Бога, вся вселенная пережила это как катастрофу. Мир, как и сам человек, раскололся на части, вступившие между собою в непрекращающийся конфликт, войну. Он лишился возможности стать Божьим, а значит, единым и гармоничным, потому что исказился, испортился ключевой его элемент — человек. Именно этим объясняются с точки зрения христианского учения все беды и страдания, болезни и несправедливости этого мира: этот мир — падший, сломанный, ненормальный.
Но разве всеведущий Бог не предвидел заранее, что человек, а вместе с ним и мироздание, переживет такую катастрофу? А если предвидел, значит, риск такого развития событий был изначально заложен в план? Но тогда автор письма, кажется, прав: Бог спроектировал систему с изъяном. И заключается этот изъян в том, что человеку была предоставлена возможность сделать неправильный выбор. Как формулирует наш собеседник, человек оказался заложником идеи свободы, которая с самого начала функционирует «как высшая ценность, ради которой допустимы любые экзистенциальные издержки». Разве не так?
В мире после грехопадения истинная свобода часто подменена иллюзорной.
Да, безусловно, Бог сотворил человека свободным. Но что это значит — быть свободным? Церковь восприняла мысль Максима Исповедника о том, что одним и тем же словом «свобода» называют два очень разных состояния. Первое — возможность беспрепятственно делать то, что ты хочешь, и быть в полной мере самим собой; после грехопадения человека этой свободой обладает только всемогущий Бог. И второе — возможность выбирать между несколькими вариантами. Вторая свобода Богу не свойственна, Ему просто незачем выбирать: Бог не стоит ни на каких развилках, Он Сам есть путь и истина и жизнь (Ин 14:6), Первый и Последний (Откр 1:17), основа всякой системы координат. Богу нечего выбирать. Свобода как возможность делать выбор свойственна человеку, но давайте посмотрим, в какой момент она появляется. Ведь автор письма прав: Бог не предлагает человеку выбрать, быть ему или не быть*, так же как не интересуется мнением Адама, прежде чем сотворить ему жену…
Возможность выбора человеку впервые предлагает… сатана. Это он ставит жену перед дилеммой: послушаться Бога, запретившего людям есть плоды от древа познания добра и зла (…ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь; Быт 2:17), или нарушить Его запрет. Вероятно, до встречи с сатаной человеку и в голову не могло прийти, что тут вообще есть о чем размышлять. Воля человека была изначально согласна с волей Божией, пишет греческий святой Нектарий Эгинский (1846–1920): первозданный Адам желал того же, чего Господь, и не подозревал, что возможен еще какой-то выбор между тем и этим. Эту мысль в ум человека вложил сатана, причем путем обмана: И сказал змей жене: нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло (Быт 3:4–5).
Это действительно был выбор между добром (сохранить верность Богу и Его заповеди) и злом (выразить Богу недоверие и тем самым отпасть от Него). Сделав его, человек и остался с той самой свободой, которая сводится к возможности предпочесть одно другому. Часто это лишь иллюзия свободы, ведь выбирать порой приходится между плохим и еще худшим. А благодатную свободу быть самим собой и беспрепятственно достигать того, к чему стремишься, в союзе с всемогущим Богом, человек утратил…
Так что та свобода, которую автор письма считает «высшей ценностью» в глазах Бога и ради которой человек вынужден, по его мнению, страдать, вовсе не «высшая ценность» и не заложена в основу мироздания. Человек был создан свободным не для того, чтобы иметь выбор между разными вариантами, а чтобы быть творцом и художником этого мира в союзе с его первым Творцом. Создав человека, Бог поручил ему самую что ни на есть творческую задачу: возделывать и хранить мир, в котором он был поселен (ср. Быт 2:15). И выполнить эту задачу невозможно, не имея свободы, как невозможно, не будучи свободным, написать картину. А свобода художника — это ведь не выбор между тем, чтобы написать картину или разорвать холст на мелкие кусочки. Это свобода дописать на холсте, где большой Художник уже наметил главные контуры и образы, что-то свое, расставить акценты, добавить краски. Присоединить к красоте мира, сотворенного Богом, красоту, сотворенную тобой.
И все-таки у человека оказалась возможность ослушаться Бога, совершить этот выбор, обернувшийся катастрофой. Кто, если не Бог, дал человеку такую свободу? Кто дал человеку возможность оступиться, послушаться диавола? Значит, Бог все-таки виноват?
Именно так и рассуждал Адам, когда Господь предложил ему осмыслить происшедшее и покаяться. Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел, — отвечает Адам Богу (Быт 3:12; выделено автором статьи), и это значит: виноват в конечном счете Ты! Ты должен был просчитать все последствия! Автор письма проводит аналогию с косвенным умыслом («предвидел последствия своих действий, не желал их, но сознательно допускал»), это ровно та же самая логика.
Бог допускает страдание, потому что ищет в человеке подлинности.
Но точно ли Бог виноват? Мог ли Он удержать Еву и Адама от вкушения «запретного плода»? Сделать так, чтобы они не услышали вкрадчивого голоса сатаны? В конце концов, просто не пустить сатану в райский сад?
Вопрос на самом деле серьезный и трудный. Ответить на него может помочь другая библейская книга — Книга Иова, о которой вспоминает и наш собеседник. Начинается она с диалога между Богом и сатаной, который (вот неожиданность!) оказался в числе сынов Божиих, пришедших предстать пред Господа (Иов 1:6). Сатана просит у Бога позволения причинить зло богобоязненному Иову, предполагая, что вся праведность Иова мигом испарится, как только он лишится имущества, скота, детей, здоровья — всего, чем наградил его Господь. И Бог разрешает сатане провести такой эксперимент (еще одна неожиданность), с одним условием: только душу его сбереги (Иов 2:6).
На протяжении всей книги Иов допытывается у Бога ответа: за что он так жестоко наказан. Но читателю известно то, чего пока не знает Иов: это не Бог его наказал, это сатана испытывает праведника. В конце концов Иов вновь получает все, чего лишился, завершает дни в достатке и благополучии. Но почему с ним случились все эти бедствия, он так и не узнáет: Бог отвечает Иову из тучи, что человеку невозможно постигнуть пути Божии. И для Иова этого достаточно: Бог внимает ему, Бог говорит с ним, предстояние перед Богом — это и есть спасение! На фоне этого все прочие «почему» и «как» становятся просто неважными…
Но ведь что-то подобное происходит и с первыми людьми. Бог позволяет сатане приблизиться к ним и обманом лишить их практически всего: вечной жизни, блаженства, богоподобия — а зачем? Неужели Он рассчитывает таким образом испытать верность Адама? Но Бог и так всеведущ, Он без всяких испытаний знает, что в сердце человека. Можно сказать почти наверняка, что и тут, как впоследствии с Иовом, испытывать человека берется вовсе не Бог, а сатана.
Но что же Бог? Почему Он не запретит сатане проводить свои изуверские опыты?
Что же, Бог, вероятно, мог бы запретить сатане прикасаться к Иову, мог бы поставить непроходимую преграду на пути змея в рай, мог бы сделать так, чтобы Адам никогда в жизни не узнал ничего о зле и грехе… Тогда, наверное, все было бы «хорошо», но это было бы искусственное благополучие, достигаемое благодаря постоянному усилию Бога оградить человека от зла. От того зла, которое вошло в мир еще на самой заре его творения завистью диавола (Прем 2:24) и окончательно уничтожить которое Бог может только силой — расправившись с сатаной. Из Откровения Иоанна Богослова мы знаем, что однажды так и произойдет: Господь повергнет диавола в озеро огненное и серное, где тому предстоит мучиться день и ночь во веки веков (Откр 20:10). Но до тех пор Бог попускает сатане делать свою страшную сатанинскую работу — искушать людей ложью и страданиями, вновь и вновь предлагать им трудный выбор между добром и злом. И смотреть, как люди выбирают зло, раз за разом повторяя преступление Адама...
Почему Бог не положит всему этому конец прямо сейчас? Этого мы до конца не знаем. Но, может быть, как раз потому, что Он не хочет для человека искусственного благополучия, дешевой праведности, никогда не знавшей искушений и падений. Как золото очищается огнем, так и добродетель только тогда имеет цену, когда она закалена огнем испытаний, в Новом Завете об этом говорится много и убедительно. И может быть, Господь дает человеку возможность оступиться, пострадать и покаяться, чтобы вложенные в него Богом добрые качества, составляющие образ Божий, обрели свою истинную цену.
Во что вообще превратились бы отношения Бога и человека, если бы каждый шаг человека Бог контролировал, тщательно оберегал его от падений и предупреждал всякое неверное движение, всюду подстилал соломку и подхватывал под локоть? Кем бы стал тогда Бог для человека? Телохранителем? А человек для Бога — вечным ребенком, который никак не выучится ходить самостоятельно?.. Но разве такие карикатурные отношения достойны Бога и человека? И не вызывают ли они в памяти еще одно из диавольских искушений, на сей раз — предложенное Христу, воплощенному Богу, ставшему Человеком, Которого апостол Павел назвал вторым Адамом (см. 1 Кор 15:47)? И повёл Его [диавол] в Иерусалим, и поставил Его на крыле храма, и сказал Ему: если Ты Сын Божий, бросься отсюда вниз, ибо написано: ангелам Своим заповедает о Тебе сохранить Тебя; и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею (Лк 4:9–11).
Христос отвергает предложение сатаны словами из Писания: не искушай Господа Бога твоего (Лк 4:12). Он знает, что Бог не станет предотвращать всякую опасность и всякую ошибку, которую человек может допустить в своей жизни. И человеку не следует рассчитывать на стопроцентную, гарантированную поддержку со стороны Бога. Бог ценит личные усилия человека.
Автор письма представляет дело так, словно главная проблема мироустройства — свобода, чреватая для человека риском совершить ошибку и погибнуть для вечности. Но для Бога как раз не составляет проблемы простить человека, злоупотребившего такой свободой, — именно для этого в Церкви существует таинство Покаяния, и в Евангелии Христос успокаивает всех, кто так боится ошибиться, сделать неверный выбор: приходящего ко Мне не изгоню вон (Ин 6:37).
Настоящая проблема в том, что человек ещё в Адаме утратил подлинную, богоподобную свободу. И найти ее можно, только совершенствуясь в христианской любви.
После грехопадения человеку приходится пользоваться плодами того выбора, который предложил его праотцам искуситель, и делать этот выбор снова и снова. Еще раз повторим: это не та свобода, которая была дана человеку изначально, она не делает человека богоподобным существом. Но она тоже по-своему полезна — постольку, поскольку Бог попустил ее нам испытать. Господь ожидает, что, раз за разом выбирая добро, мы превратим это действие в навык и полюбим добро, а зло возненавидим.
Бог благ, но не сентиментален.
Тут самое время поговорить о добре. Ведь автор письма ставит под сомнение то, что Бог добр. Уж очень, ему кажется, Бог мучает Свои создания, без спроса наделив их даром существования. Но с понятием добра, как и с понятием свободы, все непросто.
Какого человека мы называем добрым в повседневной жизни? Того, который милосерден, участлив, не раздражителен, легко прощает чужие проступки, щадит чувства других людей и т. п. Из Евангелия мы знаем, что Бог отчасти таков. Когда Христос учит: любúте врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, — Он объясняет, что именно так поступает и Отец Небесный, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных (Мф 5:44–45). Сам Христос — Бог, ставший человеком, — исцеляет больных, кормит голодных, принимает в общение грешников. Он милосерден — значит, и добр?..
Но вот евангелист Иоанн Богослов свидетельствует, что в народе о Нем говорили разное: кто-то был уверен, что Он добр, а другие возражали: нет, но обольщает народ (Ин 7:12). И такая двойственность восприятия Христа в народе вряд ли случайна.
В принципиальных вопросах Христос очень требователен и категоричен, Он часто требует от человека запредельного: кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня (Мф 10:37). Он может не пойти навстречу в самых уважительных, казалось бы, ситуациях: когда один из учеников желает последовать за Ним, но прежде хотел бы похоронить отца, Христос отвечает неожиданно резко: иди за Мною, и предоставь мертвым погребать своих мертвецов (Мф 8:22). Женщине из иноплеменного народа хананеев приходится долго упрашивать Христа изгнать из ее дочери беса, чтобы в итоге услышать хлесткое: дай прежде насытиться детям, ибо нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам (Мк 7:27). Как будто не очень добрые слова.
Тут хорошо бы понять, что такое добро в библейском смысле.
С точки зрения Библии добро для человека — это не то, что делает его земную жизнь более легкой и удобной, а близость к Богу, связь с Ним, состояние общения с Ним, которое может быть иногда и пугающим, и смущающим. Вспомним апостола Петра, который, осознав раз во время рыбной ловли, с Кем он находится в одной лодке, ужаснулся и воскликнул: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный (Лк 5:8). Вспомним того же Иова, который, потерпев всецелую жизненную катастрофу, был бесконечно счастлив, услышав Бога, наконец обратившегося к Нему.
Автор письма прав: основа библейской нравственной системы координат — Сам Бог и Его заповеди. Для человека Бог и есть добро. Христос говорит о Себе: Я есмь Альфа и Омега, начало и конец (Откр 1:8), Я есмь путь и истина и жизнь (Ин 14:6). Бог — единственный источник жизни, и в этом смысле добро — то, что делает человека живым, то есть соединяет с Богом, а зло — то, что его убивает, отрывает от Бога. Добро и жизнь очень ясно зарифмованы Моисеем в библейской книге Второзаконие: Вот, я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое (Втор 30:15, 19).
Бог благ в том смысле, что Он и есть жизнь, без Него никакой настоящей жизни нет. Но Его нельзя назвать добрым в сентиментальном, приземленном смысле. У него не мягкий характер, Его не назовешь уступчивым, Он не спешит простить все что угодно при первой же возможности. В этом смысле Бог действительно, как писал Ницше, «по ту сторону добра и зла».
Но Он — открытый и щедрый, щедро отдающий Самого Себя человеку, жаждущему жизни вечной. Кто жаждет, иди ко Мне и пей, — призывает Христос в Евангелии. — Кто верует в Меня, у того… из чрева потекут реки воды живой (Ин 7:37–38). А готовясь идти на смерть, Он отдает апостолам Свои Тело и Кровь под видом хлеба и вина как пищу на все предстоящие времена: сие есть тело Мое, которое за вас предается… сия чаша есть новый завет в Моей крови, которая за вас проливается (Лк 22:19, 20), — и поручает совершать эту трапезу каждый раз, когда ученики будут собираться вместе. Тайная Вечеря и распятие на Кресте — это не разовые события, случившиеся когда-то давно. Христос раздает Себя Своим ученикам, собравшимся в Церковь*, и поныне.
Добр ли Бог или нет — все зависит от того, что понимать под добром. Но вот что можно сказать о Боге бесспорно: Бог есть любовь.
Страдание не центр мироздания. Центр мироздания — любовь Христова.
Каждого из нас Бог ввел в бытие — и действительно не спросил нас об этом заранее. Но ведь дело не ограничивается тем, что мы существуем. Христиане исповедуют Бога не только своим Творцом, но еще и Спасителем, потому что Он не просто дал каждому человеку жизнь, но еще и доказал серьезность Своих планов сделать эту жизнь вечной и радостной, полной света и любви. Такой же, какова Его собственная, Божественная жизнь.
Для этого Бог Сам стал Человеком, принял за нас смерть, воскрес и вознесся в Царство жизни вечной. Распятие Иисуса Христа и Его воскресение для вечной жизни — главные факты христианства.
Наш собеседник считает, что смерть Христа нельзя уравнивать со смертью обычного человека: она не была «связана с риском окончательного краха», и, даже если бы Христос отказался от страдания, это не влекло бы для Него «вечной персональной катастрофы». Это может быть отчасти верно, а может быть неверно вовсе — в любом случае, у нас нет ни фактов, ни морального права, чтобы рассуждать об этом. Перед чужой смертью вообще лучше бы умолкнуть, а не пытаться взвешивать мотивы и резоны человека, добровольно отправившегося на казнь. А тут перед нами — Христос! Не только лучший из людей, но и вечный Бог, Творец мира, Который добровольно взваливает Себе на плечи все бремя того, что значит быть человеком (песчинкой в Его мироздании!), да еще и соглашается быть распятым (и по сей день это казнь самая страшная, самая изуверская), чтобы искупить грехи других. Огромность Его жертвы не вмещается в разум.
Вспомним, как в Гефсиманском саду, за несколько часов до распятия, Христос ужасался и тосковал (ср.: Мк 14:33), как признавался апостолам: душа Моя скорбит смертельно (Мф 26:38) и молился до изнеможения, до кровавого пота (см. Лк 22:44). Как возопил на Кресте: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил! (Мф 27:46). Он реально испытывал смертную тоску, Он реально страдал, по-человечески чувствуя Себя оставленным Богом! Все осмысление Евангелия христианами за две тысячи лет однозначно свидетельствует, что человеческая смерть Христа не была ни «спектаклем», ни имитацией, ни какой бы то ни было light-версией того, что переживает всякий умирающий. Один из самых значительных протестантских богословов XX века, во многом смыкавшийся с православием, Карл Барт (1886–1968) говорил даже о том, что с тех пор, как совершилась искупительная жертва Сына Божия, единственным обрекшим себя на страдания остается Сам Иисус Христос, сделавший Крест, к которому Его пригвоздили люди, достоянием Своей вечности. А все люди Им искуплены и призваны к вечной жизни — если сами пожелают ее.
Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин 15:13) — этим словам Спасителя нечего противопоставить. Невозможно доказать свою любовь убедительнее, чем отдав жизнь за того, кого любишь. Невозможно не доверять Богу, Который совершил из любви к людям то единственное, что, казалось бы, невозможно для Всемогущего, — сделался человеком и по-человечески умер во время бесчеловечной казни.
И это доверие — единственный возможный ответ на все те логические доводы и аргументы, о которых идет речь в письме.
Его автора не устраивает, что нам приходится считать Бога благим «вопреки собственному пониманию». Да, мы не можем сбрасывать со счета свой разум, его аргументы и контраргументы: ведь разум, согласно преподобному Иоанну Дамаскину, такая же составляющая образа Божия в человеке, как и его свобода. Но есть то, что для разума непостижимо, и в первую очередь это Сам Бог. Мы до конца не понимаем, как соотносятся друг с другом Божия благость и существование ада (что бы ни понимать под адом), Его любовь к человеку и страшные страдания людей на земле — и многое другое. Но, встретившись с Богом, положившим душу Свою за друзей Своих, мы можем оставить в стороне рациональные доводы и просто довериться Ему, Который точно любит нас и точно сделает все, чтобы спасти нас для жизни вечной.
Сколько бы ни было в мире страдания, в центре мира стоит не оно, а поразительная любовь Бога к Своему творению. И ответить на эту любовь можно только доверием и жизнью по главной заповеди Нового Завета: да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга (Ин 13:34–35). Только заповедью о любви держится мир, и только ее исполнение помогает осмыслить страдание, которого в мире действительно с избытком. И доверие, и жизнь по любви трудно обосновать логически, но как только пробуешь действовать по «законам» доверия и любви, чувствуешь такую волну ответной любви, что уже ни в чем не сомневаешься. Как говорил святой нашего времени Паисий Святогорец (1924–1994), сделай шаг навстречу Богу — и Он сделает навстречу тебе десять.
Можно сколько угодно сомневаться в том, что Бог относится к нам как добрый Отец, сколько угодно рассуждать о том, что Бог «по ту сторону добра и зла». Но живой опыт участия Бога в нашей жизни, опыт поразительных встреч и совпадений, решающим образом меняющих что-то в нашей судьбе и мгновенно устраняющих по-видимому неразрешимые препятствия, убедительно свидетельствует: Бог есть любовь (1 Ин 4:16), Он действительно благ и человеколюбив. Это ощущение уверенности в Его любви и заботе — опытное, а не рациональное. Оно не доказывается, а ощущается при условии, что человек соглашается выдать Богу хотя бы небольшой кредит доверия и попробовать жить по законам любви.
P. S.
Мы начали с того, что позиция автора письма выглядит очень стройной, логичной и продуманной. Но в этом и ее уязвимость. Библейский Бог — это не Бог философов и ученых, Он часто парадоксален, и не потому, что якобы нарушает созданные Им же законы, а потому, что часто не вписывается в человеческое представление об этих законах. Это касается, например, Боговоплощения: кто из людей мог бы предвидеть, что Бог, сотворивший небо и землю, Сам войдет в этот мир наряду с собственными творениями?
О воплощении богов в человеческом теле в других религиях
В индуизме, религиях Древнего Египта, Древней Греции и в некоторых других есть представление о воплощении богов в человеческом теле. Но, во-первых, их боги, как правило, не становились людьми в полной мере, а только принимали их облик. А во-вторых (и в-главных), ни одно из этих божеств не мыслилось как Бог — Творец мира. Последователи этих культов прекрасно знали, что их божества — будь то индийский Кришна, египетский Озирис или даже греческий Зевс — совсем не то же самое, что всемогущий Творец мира). — Ред.
Что Он откажется пользоваться Своей Божественной властью в таком важнейшем деле, как спасение человека от греха и смерти, а воспользуется силой любви, жертвующей собой до смерти? Мог ли кто-нибудь из людей представить, что Бог ради спасения человека до некоторой степени «перестанет быть Богом», станет существом гораздо более слабым и ограниченным? Ведь даже ветхозаветные пророки говорили об этом настолько иносказательно, что их писания по сей день допускают очень разные истолкования (например, у христиан и иудеев).
Точно так же невозможно логически «просчитать» пути спасения, устроенные Богом. Каждый человек живет внутри того плана спасения, который реализует Господь, и поэтому человеческий обзор принципиально у́же и ограниченнее, чем у Бога, Который вне времени и снаружи этого процесса, для Которого все уже совершилось (Ин 19:30). Мы не знаем конца истории, но ее знает Господь, который говорит о Себе: Я есмь Альфа и Омега**, начало и конец, Первый и Последний (Откр 22:13).
α и ω
— первая и последняя буквы алфавита в греческом языке, на котором написано Евангелие и другие книги Нового Завета. — Ред.
Нам трудно понять, каким Промыслом Божиим были спасены для вечной жизни наши прародители Адам и Ева, изображенные на иконе Сошествия во ад ухватившимися за руку Христа, пришедшего спасти их и всех, от века пребывавших во тьме и сени смертной (Пс 106:10), но — вопреки всякой надежде — надеявшихся на встречу с Богом. Нам неясно (и не может быть ясно), как могут безмятежно блаженствовать люди, взятые в Царство Небесное, но навеки разлученные со своими близкими, оставшимися за его вратами. Нам ничтожно мало известно о том, каково вообще это Царство Небесное и что это значит на самом деле — войти в жизнь вечную: ибо не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его (1 Кор 2:9).
Христиане твердо знают одно: Бог не безучастен к судьбе человека. Он не следует раз и навсегда прописанному алгоритму, как думал Вольтер, представлявший себе Бога «великим Часовщиком», который однажды запустил мир, словно гигантский часовой механизм, и больше не прикасается к нему. Бог, как Его знают христиане, входит в жизнь людей, вникает во все ее частности и подробности и в каких-то случаях может даже поменять Свои изначальные намерения — как с той самой хананеянкой, упросившей таки Христа изгнать беса из ее дочери (Мк 7:24–30). Лишь бы человеку установить с Богом живые и нелицемерные отношения, вступить с Ним в личный, не формальный диалог. Лишь бы избежать распространенного соблазна вычислить правильный «алгоритм» и встроиться в «схему», логически безупречную и по-своему красивую, но такую, в которой Бог предстает скорее как суперкомпьютер, чем как щедрый любящий Отец.
