Он любил молиться один. Особенно — ночью. Всю ночь молился Он перед тем, как избрать двенадцать апостолов. Ночью молится Он перед тем, как явиться ученикам, ходя по морю. Почему именно ночью? А днем?
Евгений Абдуллаев (псевдоним — Сухбат Афлатуни), писатель, историк, литературный критик.
Днем рядом были толпы людей. Днем были проповеди, исцеления, длительные переходы, снова проповеди. Ночью можно было отойти в уединенное место, чаще всего на гору, и помолиться.
Ночь — лучшее время для молитвы. Для любого, для каждого.
«Посмотри на хор звезд, на глубокую тишину, на великое безмолвие, и удивляйся делам Владыки твоего, — учит Иоанн Златоуст. — Тогда душа бывает чище, легче и бодрее, бывает особенно способна воспарять и возвышаться; сам мрак и совершенное безмолвие много располагают к умилению».
Но ночь — не только время покоя и совершенного безмолвия. Это время наибольшей активности темных сил — и вне человека, и внутри него. Ночью чаще находят страх, уныние, отчаяние. И это тоже важный повод для ночной молитвы.
Вот и в ту предпасхальную ночь Он, уединившись в Гефсиманском саду, стал молиться.
Лужайка обрывалась с половины. За нею начинался Млечный путь. Седые серебристые маслины Пытались вдаль по воздуху шагнуть.
(Здесь и далее цитаты из стихотворения Бориса Пастернака «Гефсиманский сад».)
Казалось бы, всё как и в прежние Его молитвы. Ночь, гора, уединение. Но эта молитва была другой.
Прежде всего — ее место.
Гефсимания, рядом с долиной Кедрона
Она же — долина Иосафата, место Последнего суда. Именно здесь, как возвещал пророк Иоиль, Господь воссядет судить народы; здесь должны собраться все самые отважные и крепкие в вере из иудеев.
…Приготовьтесь к войне, возбудите храбрых; пусть выступят, поднимутся все ратоборцы. Перекуйте орала ваши на мечи и серпы ваши на копья; слабый пусть говорит: «я силен». <…> Туда, Господи, веди Твоих героев. Пусть <…> низойдут в долину Иосафата; ибо там Я воссяду, чтобы судить все народы отовсюду (Иоил 3:9–12).
Вряд ли Гефсимания была выбрана для последней молитвы случайно.
Да, место было спокойным, уединенным. Шелест олив. Тихие голоса ночных птиц. Мерцание звезд. И за этой красотой весенней иерусалимской ночи легко не увидеть глубокий апокалиптический смысл.
Последний суд приблизился; об этом — вся проповедь Христа, с самого Ее начала (см. Мф 4:17). И последний призыв, обращенный к ученикам перед исходом в Гефсиманию, — мужайтесь (Ин 16:33) — почти повторяет слова из приведенного выше стиха из Книги пророка Иоиля: Слабый пусть говорит: «я силен»… Становится понятнее и повеление апостолам — тоже как раз перед молитвой в Гефсиманском саду — продать свою верхнюю одежду и купить меч (см. Лк 22:36).
Перекуйте орала ваши на мечи…
Нет, Господь не готовит своих учеников к немедленной битве. Час Последнего суда еще не настал. Но он, этот час, постоянно близок. К нему нужно быть постоянно готовым. Особенно в эту ночь, в Гефсимании, подле долины Иосафата.
И здесь выступает второе важнейшее отличие этой последней молитвы Иисуса в Гефсиманском саду от всех прежних Его ночных молитв.
Ее время.
Близилась Пасха
Господь знает, что сейчас будет взят под стражу. Все переворачивается: не Господь сейчас будет судить народы в долине Иосафата, а Господа арестуют у этой долины и будут судить. Теперь ваше время и власть тьмы (Лк 22:53).
И это придает новый, дополнительный смысл Молению о чаше. Это не просто молитва, исполненная радостным апокалиптическим ожиданием: Да приидет Царствие Твое… Так Он повелел всегда молиться ученикам; так молился и Сам; и в Гефсиманском саду в ту ночь эта молитва, вероятно, тоже была произнесена…
Но к ней прибавилась и другая.
Даже не прибавилась; собственно, моление Отцу с просьбой пронести чашу — это преобразование последнего стиха «Отче наш»: И не введи нас во искушение (пирасмóн). Дословно: в испытание, превышающее наши силы.
И завершается Моление о чаше опять же стихом из молитвы Господней: Да будет воля твоя. Особенно в варианте, приведенном в Евангелии от Иоанна (Ин 22:42): Впрочем не Моя воля, но Твоя да будет…
Но что означала сама эта чаша, о которой Господь просил, чтобы она миновала Его?
Гефсиманская молитва — в контексте времени ее произнесения — отличается от других не только тем, что это молитва перед взятием Иисуса под стражу.
Это еще и молитва перед наступлением иудейской пасхи.
По обычаю, на пасху приносили в жертву однолетнего агнца. Он закалывался после захождения солнца и готовился ночью; кровь его собиралась в особую чашу. В Иерусалимском храме эти чаши были золотыми и серебряными. Кровью закланного агнца кропился жертвенник всесожжения.
Чаша, о миновании которой молит Иисус, — это и чаша, в которую должна стечь кровь Его, как Пасхального Агнца. Иоанн Предтеча, крестя Иисуса, назвал Его Агнцем Божиим, Который берет на Себя грех мира (Ин 1:29). Теперь, в Гефсимании, эти слова обретают свой страшный и живой смысл. Поэтому и был пот Его, как капли крови (Лк 22:44).
Это не отменяет другого понимания чаши как чаши страданий, из которой суждено испить Христу, но важно дополняет его. В нем не только возникает связь с иудейской пасхой, но и предобразуется Пасха христианская. «Яко единолетный агнец, благословенный нам венец Христос, волею за всех заклан бысть, Пасха чистительная», как говорится в четвертой песне Пасхального канона…
И наконец, третье отличие ночной молитвы в Гефсиманском саду от других ночных молитв Иисуса.
Ее характер. Скорбный и уничиженный.
Как простой смертный
Здесь (или еще раньше) может, правда, возникнуть вопрос, откуда евангелистам могло быть известно, как и о чем молился Иисус.
Смягчив молитвой смертную истому, Он вышел за ограду. На земле Ученики, осиленные дремой, Валялись в придорожном ковыле.
Да, ученики спали. Но, вероятно, заснули не все сразу; что-то могли увидеть и услышать до того, как были «осилены дремой»… Ведь Иисус находился рядом, в нескольких шагах от них.
И сон апостолов был не обычным. Они были спящими от печали (Лк 22:45).
Что это была за печаль?
Только что они совершили праздничную пасхальную вечерю; да, Господь говорил на ней о том, что один из них предаст Его… Говорил и много другого, что должно было встревожить и опечалить апостолов. Но пока они видят все Того же, прежнего своего Учителя, Которого привыкли видеть. Распевая псалмы, они идут с Ним в Гефсиманский сад.
Иисус, как Он часто делал и до этого, отходит помолиться. Просит их бодрствовать. И они, вероятно, бодрствуют.
И вот здесь, теперь, когда Иисус молится неподалеку, их настигает печаль. В греческом оригинале — «лúпи»: слово, означавшее также скорбь и сильную тревогу.
Это была, иными словами, не просто печаль; это было потрясение, от которого апостолы впадают в оцепенение…
Здесь, в Гефсимании, они впервые видят Христа как почти обычного человека.
Они многократно видели Его молящимся: об умножении хлебов, об изгнании бесов, о прекращении бури, о воскресении мертвых... Всё это были молитвы со властью (Лк 4:32); молитвы, от которых всё, о чем в них просилось, тут же совершалось. Хлеба умножались, бесы изгонялись, буря прекращалась, мертвые оживали.
Теперь они видят другого Иисуса.
Он молится, пав на землю.
Нигде до этого в евангелиях Господь не показан молящимся так. Он либо стоит, либо сидит, либо идет, либо возлежит за трапезой… Но Христос, долгожданный Мессия, Чей Божественный лик был явлен им на Фаворе, теперь молится как обычный человек, вставая на колени, тоскуя, падая на землю… И, как простой смертный, просит Отца о смягчении Своей участи… Это зрелище должно было быть для них слишком тяжелым, почти невыносимым.
Понимание кеносиса (от греческого «уничижение») Христа, Его страданий как добровольного самоумаления и проявления любви Бога к людям еще только брезжило, только возникало в апостолах. Понадобилась Голгофа, понадобилось Воскресение, понадобились беседы воскресшего Христа с учениками, чтобы моление в Гефсиманском саду стало более открыто человеческому пониманию. Чтобы из причины великой печали оно сделалось источником радости. Чтобы из завершения кеносиса Христа как Второго Лица Троицы стать началом теосиса, обóжения для каждого из нас. Движение к Богу обычно с этого и начинается: с осознания своей немощи, своей смертности, с предчувствия чего-то близкого и страшного.
Он отказался без противоборства, Как от вещей, полученных взаймы, От всемогущества и чудотворства, И был теперь как смертные, как мы.
Это потрясающие строки; но богословски все несколько сложнее.
Христос не отказывается от «всемогущества и чудотворства». Он и после продолжает творить чудеса: во время взятия под стражу Он исцеляет слугу первосвященника, раненного Петром (Лк 22:50–51).
Но как тогда понять, что Христос, Сам будучи Богом, обращается к Богу Отцу, моля о миновании чаши?
Это не преуменьшение одного Лица Троицы перед Другим. Обращение Христа к Отцу с молитвой — естественное проявление Божественной любви между Лицами Троицы. Которая открывается в том числе и через непрерывную беседу между Ними. Начиная с первых же стихов книги Бытие: И сказал Бог: да будет свет... И сказал Бог: да будет твердь посреди воды… К кому обращены Его слова? Если бы не было Пресвятой Троицы (как утверждают другие монотеистические религии), то они были бы сказаны в мировую пустоту, в никуда, никому. Были бы лишены смысла. Можно ведь было бы просто, «без лишних слов», сотворить свет, отделить твердь от воды…
Слова имеют смысл там, где есть собеседник.
Особенно — слова молитвы.
Бог Сын обращался со словами молитвы к Богу Отцу не потому, что Он, Сын, «меньше» или «слабее» Отца, но потому что любит Его. Он не скрывает этой молитвы перед Своими учениками, потому что любит их. И желает показать — и в ту ночь в Гефсиманском саду — пример этой Божественной любви. Любви, которая, по словам апостола Павла, не превозносится (1 Кор 13:4). Любви, которая себя смиряет и уничижает.
* * *
Итак, в Гефсиманской молитве можно увидеть как минимум четыре богословских «слоя»: апокалиптический, пасхальный, кенотический и триадологический (относящийся к учению о Троице). Их, конечно же, больше. Мы даже не коснулись древней дискуссии о проявлении в Молении о чаше двух природ Христа, Божественной и человеческой… Но и те слои понимания, которые были здесь затронуты, создают сложнейшую смысловую полифонию вокруг этого евангельского сюжета. Позволяют хотя бы немного прикоснуться к его тайнам. К тайнам одной молитвы, в одной оливковой роще, у долины Иосафата, накануне Пасхи.
