Секретарь добрых дел – Православный журнал «Фома»

Секретарь добрых дел

Приблизительное время чтения: 22 мин.

Код для вставки
Код скопирован

9 лет он рассказывает о том, как Церковь помогает людям: строит приюты для кризисных мам, кормит бездомных и возвращает их к нормальной жизни, строит гуманитарные пункты, занимается реабилитацией зависимых. А параллельно — как ученый — занимается темой преодоления нацизма в послевоенной Германии. Его путь к вере начинался с ощущения бессмысленности жизни без Бога, а путь к церковной работе — с обычного объявления на сайте вакансий.

Наш собеседник — Василий Рулинский, пресс-секретарь Синодального отдела по благотворительности Русской Православной Церкви.

Секретарь добрых дел
Фото Владимира Ештокина

«А на другом конце провода слышу всхлипывания»

— Вас часто благодарят за помощь?
— Меня-то за что? Я пресс-секретарь и только рассказываю о том, что делают мои коллеги. Но помню одну женщину, мусульманку, которой мы купили квартиру в Казани. У нее сгорело жилье от бытового, а не лесного пожара, поэтому государство не могло ей помочь. У нее семья, дети, все оказались практически на улице. Они обратились по телефону нашей общецерковной горячей линии помощи погорельцам в 2010 году. Да, она была очень благодарна.

— Вас в основном знают как человека, который рассказывает о церковной благотворительности. Но кроме этого Вы историк, который серьезно занимается темой послевоенной Германии. Как это произошло?
— Я начал заниматься темой послевоенной Германии на последних курсах МГИМО, когда проходил практику в МИДе, но системно стал изучать этот вопрос и писать диссертацию, только когда начал работать в Синодальном отделе по благотворительности — с 2010 года. У нас каждый студент учит несколько языков, и кроме английского мне достался немецкий, который я поначалу очень не любил. Даже словарь специально купил небольшой — был уверен, что он мне никогда не понадобится. Но уже через год меня, практически не знающего язык, отправляют на учебу по обмену в Германию. Кстати, именно там я пришел к вере.

— Как именно?
— Я только закончил второй курс, был еще совсем молодым человеком и не представлял, каково это — переезжать надолго в другую страну. Поездка сразу не задалась: у меня были какие-то проблемы с багажом, целый день мне не удавалось поесть, а по прилету в Штутгарт я вообще не знал, как мне добраться до университета. Он был в другом городе.

Дело было к ночи, я совсем растерялся. С горем пополам нашел нужный автобус. И там неожиданно познакомился с русским преподавателем, который, как оказалось, уже много лет живет в Германии. Уже потом я узнал, что это один из крупнейших математиков, профессор Тюбингенского университета. Он забрал меня на ночь к себе домой, а на следующий день помог оформить все нужные документы и даже получить место в общежитии, хотя мне его не хотели вначале давать. Я был очень ему благодарен и воспринял все это как явную Божью помощь. Там же, в Тюбингене, я познакомился со священником Павлом Зойле. Это был невероятно светлый человек, Царство ему Небесное.

(здесь была удалена ссылка)

(здесь была удалена ссылка) on

Обитель преподобного Иова Почаевского, Мюнхен

Немец по происхождению, он пришел к православной вере уже в зрелом возрасте и специально ездил в Россию, чтобы его рукоположили. Он даже по-русски практически не говорил, только мог произносить возгласы и читать молитвы на церковнославянском. Он излучал какой-то неземной свет и любовь. Потом я попал в Мюнхен, в обитель преподобного Иова Почаевского — это крупнейший православный монастырь Западной Европы, который живет по афонскому уставу. Там я увидел монашество в его, как мне кажется, одном из лучших проявлений в сегодняшней жизни. Конечно, это определило мой дальнейший путь в Церкви. Именно там, в Германии, произошла моя встреча с Богом.

Помню, звоню маме из монастыря и говорю: «Мама, тут так хорошо, что я бы здесь на всю жизнь остался». Меня переполняет невероятная радость, а на другом конце провода слышу всхлипывания. Маме было сложно принять такую резкую перемену и мой новый подход к жизни.

Это, конечно, особое чувство — когда каждую минуту, каждый вздох хочется посвятить служению Богу. Все легко, и просто хочется петь от радости, залпом читаешь самые возвышенные духовные книги. Правда, в мюнхенском монастыре мне строго сказали: «“Добротолюбие” пока отложи в сторону, читай что-то попроще», да и мое желание остаться здесь навсегда монастырский духовник тоже достаточно трезво оценил и немного вернул на землю.

— А что было до Германии? Вы верили или не верили в Бога?
— Моя семья была невоцерковленной. У меня все началось с поисков смысла: зачем жить, если все равно потом мы все умрем? Этот вопрос меня мучил достаточно долго. Лет в 14–15 читал Сартра, Камю — они ставили вопросы, мучительные вопросы, но не давали никакого ответа. Помню, тогда я решил для себя: буду искать ответ — и попытался его найти в книгах.

Первое осознанное приближение к вере было связано с чтением Достоевского, в девятом или десятом классе. Помните, в эпиграфе «Бесов» есть строчки из Евангелия — о бесах, которым Господь попускает войти в стадо свиней? Я понимал, что надо открыть само Евангелие, чтобы как-то понять, разобраться в этом. Но боялся. Не знаю почему. Так в итоге, по-моему, Евангелие до поступления в институт не открыл ни разу. В день, когда стало известно, что я поступил сразу и в МГУ, и в МГИМО, мама предложила пойти в Храм Христа Спасителя, у нее было желание как-то поблагодарить Бога. А мне как раз не хотелось идти, я прямо сопротивлялся. Так что к моменту переезда из родного Брянска в Москву я был еще, можно сказать, в поисках.

Секретарь добрых дел
На выпускном вечере в МГИМО. Фото из личного архива Василия Рулинского

— Во время учебы в МГИМО Вы встречались с верующими преподавателями. Как они на Вас повлияли?
— Повлияли очень серьезно. В МГИМО много ярких преподавателей, которые при этом не скрывают свою веру. Наш любимый декан факультета международной журналистики Ярослав Львович Скворцов, который относился к студентам как родной отец, заведующая кафедрой всеобщей истории, крупный российский медиевист Виктория Ивановна Уколова с ее блистательными лекциями о библейских мотивах в живописи, заведующий кафедрой философии Алексей Викторович Шестопал, несравненный Юрий Павлович Вяземский… Мне до сих пор хорошо помнится фраза Юрия Павловича на одной из лекций: «У меня три любимых Григория: Григорий Палама, Григорий Богослов и Григорий Нисский». Тут даже если не хочешь — начнешь задумываться.

В МГИМО были и спецкурсы по истории Церкви, литургике, даже церковнославянский немного изучали. Эти занятия вел магистр богословия, закончивший Университет Салоник, Валентин Печатнов.
Но конечно, наибольшее влияние на меня оказало общение с Владимиром Романовичем Легойдой и Андреем Борисовичем Зубовым. Владимир Романович вел культурологию и открыто говорил о Христе, о вере, причем не в формате проповеди или нравоучений, а с культурологической точки зрения. Его занятия разрушали многие стереотипы, которые были у студентов. Оказывается, можно быть умным, образованным, начитанным и ярким человеком и при этом открыто говорить о вере, Боге и главных смыслах жизни.

Андрей Борисович вел у нас спецкурс истории религиозных идей. Вел так, как будто ты оказывался в дореволюционной России. С классическим фундаментальным подходом к образованию и при этом с настоящей любовью к студенту. После лекций Андрей Борисович приглашал всех желающих выпить с ним чаю — прямо на кафедре философии, и часто подолгу мы беседовали, задавали вопросы, говорили о вере, истории, судьбе России. Постепенно образовалась группа студентов, которая потом стала издавать журнал «Мы в России и Зарубежье», ходила вместе в один и тот же храм, ездила в поездки с Андреем Борисовичем в старинные города, храмы, усадьбы Подмосковья, в общем, появилась настоящая община. И сам Андрей Борисович, и мои друзья из нашей мгимовской общины во многом открыли для меня мир веры. Андрей Борисович позже стал моим научным руководителем, а ребята из общины — и сегодня мои лучшие друзья в Москве.

— Вы учились в МГИМО, кандидат наук, образованный и начитанный человек. Есть довольно распространенное мнение среди молодых людей, что интеллект не оставляет места для «всего этого средневековья», как они говорят о религии. Лично Вам зачем все это?
— Главный вопрос, на который позволяет ответить вера, — зачем мы живем? В чем смысл? Ведь если Бога и вечной жизни нет, то все бессмысленно. Дети, будущие поколения? Они все умрут так же, как и ты. Деньги, материальный достаток — но это просто пыль, ты ничего этого с собой не возьмешь. Как-то один из героев рассказа Чехова «Крыжовник» сказал: «Если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!» Я эту фразу запомнил дословно, настолько мне она понравилась, и даже во вступительном сочинении в МГИМО ее написал. Но все равно от этого осознания нужно сделать еще один шаг, и он не всегда дается просто.

Мы видим, как много людей вокруг нас делают добро, занимаются волонтерством, спасают жизни, бескорыстно служат другим, но все же не все признают и впускают в свою жизнь Источник добра — Бога.

У меня тоже первые годы в МГИМО была нерешительность. Разумом ты все понимаешь: антропный принцип, предельно низкая вероятность случайного зарождения жизни на земле — все это достаточно явно, чтобы это просто отбрасывать. Но сердце какое-то время все равно не отзывалось. Да, вокруг много верующих, очень умных преподавателей, воцерковленных друзей — гораздо умнее меня. Но это их опыт, не мой. А свой опыт может появиться не сразу. У меня такая подлинная встреча с Богом произошла чуть позже в Германии. А когда твоего сердца касается Господь, все вопросы снимаются. Ты просто начинаешь жить для Бога.

«Очень сложно сопротивляться правде»

— Вы писали диссертацию про проблему вины в послевоенной Германии, про денацификацию. Почему вы заинтересовались именно этими вопросами?
— Не помню, как именно, но где-то на пятом курсе я узнал о работе философа Карла Ясперса «Вопрос о вине» (Schuldfrage). Это работа на основе его лекций, прочитанных сразу после окончания войны. Там он говорит о том, что каждому немцу нужно извлечь уроки из прошлого и поставить перед самим собой вопрос о собственной вине за то, что творилось с Германией с 1933 года. Кому-то — за убийства, преследования евреев, а кому-то — за молчание, соглашательство с бесчеловечной политикой Гитлера.

Ясперс мне понравился своим исходным христианским подходом — не винить других, не сравнивать себя с другими, а честно задать вопрос самому себе — что сделал не так я? Ясперс дает очень интересную дифференциацию типов вины. Сначала про Ясперса я написал в дипломе, а потом решил, что надо поглубже разобраться в вопросе, и так постепенно нашел связующую нить процесса преодоления нацистского прошлого, которая тянется от Ясперса, Карла Барта, Томаса Манна, Германа Гессе, Карла Юнга, через Теодора Адорно, Ханну Арендт, к Рихарду Вайцзеккеру, Юргену Хабермасу, и в итоге все это приводит к сегодняшней Германии. Правда, диссертация у меня заканчивается 1990 годом, но я надеюсь, в следующем году выйдет моя небольшая книга и про то, что было после.

— А что именно позволило Германии решить для себя проблему вины?
— Здесь нужно выделить несколько моментов. Во-первых, это роль лидеров мнений, которые, как Ясперс, не побоялись пойти против течения и говорить то, что было неприятно немецкому обществу. Такие люди, как Ясперс, или тот же канцлер Вилли Брандт, вставший на колени перед монументом в память о погибших евреях в варшавском гетто, — это смелые люди. Германия очень долго не хотела преодолевать нацизм, десятилетиями считалось, что лучше не бередить прошлое, а жить сегодняшним днем и восстанавливать разрушенную страну. В середине 1980-х, когда с трибуны Бундестага президент ФРГ Рихард Вайцзеккер говорит о 8 мая как дне освобождения, его ругают даже однопартийцы. Нормальное отношение к нацизму очень непросто принималось в Германии.

Во-вторых, гражданская активность и смена поколений. Молодые люди, которые не застали нацизм в сознательном возрасте, подросли и стали требовать правды от своих отцов. Начали митинговать, протестовать, и с конца 1960-х годов именно они стали подстегивать процесс преодоления прошлого. Понимаете, очень сложно сопротивляться правде — если во власти находятся люди, которые подписывали приказы об убийстве, отправке в лагеря ни в чем не повинных людей, составляли расовые законы или занимались пропагандой нацизма, как, например, канцлер Кизингер, рано или поздно им об этом напомнят. И в Германии напомнили.

В-третьих, конечно, нельзя забывать, что фундамент всему процессу преодоления нацизма был заложен Нюрнбергским трибуналом и преданием огласке всех ужасающих преступлений режима. В целом роль стран-победительниц была очень важна.

Наконец, очень важная веха — это спор историков середины 1980-х годов, когда в Германии развернулось противостояние двух подходов, двух групп историков. Одна группа, которая выражала проправительственную позицию, настаивала на том, что история — это некий конструкт, который мы сами можем создать. Мол, нельзя говорить обо всем, что было: о чем-то, например, о нацизме и его преступлениях, нужно умалчивать, а светлые страницы прошлого надо подчеркивать. Причем оправдывалось это исключительно патриотическими целями. Другая группа, во главе которой стоял Юрген Хабермас, настаивала на максимально честном изложении истории и доказывала, что если мы не будем знать об ошибках прошлого, то у нас ничего не получится и в будущем. Не случайно Хабермас ссылается в этом споре на Ясперса и его работу. Подход Хабермаса в итоге и возобладал — сегодня официальная Германия не оправдывает нацизм и не пытается скрывать его преступления.

— У нас в стране тоже были убийства, расстрелы, преследование целых групп людей…
— Как раз результат спора историков в Германии очень важен для нас. У нас в стране некоторые люди думают, что история по определению не может быть честной, считается, что о неприятных событиях прошлого нужно либо совсем не говорить, либо говорить поменьше. Точь-в-точь как пытались доказать историки, поддерживавшие правительственную линию в Германии в 80-е годы. Но этот подход в корне неверен.

Память о самых тяжелых периодах нашей истории очень важна, чтобы всего этого ужаса не повторилось. Но к сожалению, сейчас вопросам памяти уделяется слишком мало внимания. За примерами далеко ходить не надо. В моем родном Брянске от репрессий советской власти пострадали тысячи людей: только с 1930 до начала 1940-х годов на Брянщине по политическим мотивам осудили более 16 тысяч человек, из них около 2,5 тысяч священнослужителей. Каждому четвертому был вынесен смертный приговор. Но в городе до сих пор нет ни одного памятника жертвам репрессий.

Инициативная группа вместе с епархией уже нашла для него место, выбрали проект памятника, но все упирается в деньги. Цена вопроса — 2 миллиона рублей. В масштабах области или города это совсем небольшие деньги. Но их нет.

«Это был август 2010 года, стояла жуткая жара, смог»

— Как вы попали в Синодальный отдел по благотворительности? Почему вы пришли именно сюда?
— Пришел по объявлению — увидел вакансию пресс-секретаря на одном из ресурсов по поиску работы. Когда я об этом рассказываю, мне часто не верят: мол, нельзя вот так, с улицы, попасть на работу в Церковь. Можно.

Я сомневался, что подойду на эту должность: я «зеленый», только учебу закончил. Конечно, небольшой опыт в журналистике у меня к тому моменту был — я с тринадцати лет писал заметки, в «Коммерсанте» работал несколько лет, пока учился. Итоговое собеседование у меня было с владыкой Пантелеимоном (Шатовым) (глава Синодального отдела по благотворительности Русской Православной Церкви. — Ред.). Мы поговорили, а когда он узнал, что мой духовник — протоиерей Георгий Бреев и что я доброволец службы «Милосердие», сразу говорит: «Ну все, выходи с сегодняшнего дня». С того дня я работаю уже почти 9 лет.

Секретарь добрых дел
У "Ангара спасения" службы "Милосердие". Епископ Пантелеимон и Василий Рулинский. Май 2015 года. Фото Павла Смертина

— Помните Ваш первый рабочий день?
— Да. Это был август 2010 года, стояла жуткая жара, смог. Вся центральная Россия была охвачена лесными пожарами. Как раз тогда наш отдел организовал штаб по приему помощи для погорельцев. Сотни людей с утра до ночи приносили, расфасовывали, отвозили в регионы гуманитарную помощь. Мы работали круглосуточно. Это был удивительный момент, когда Церковь стала крупнейшим общероссийским координатором помощи. Наверное, это был первый такой случай в постсоветской России. Перед нами стояла большая задача — привлечь не только москвичей, но и всю страну для помощи погорельцам. Мы пригласили представителей главных федеральных СМИ. Так что с первых же дней у меня было полное погружение.

— Можете вспомнить самые важные проекты, которые удалось реализовать?
— Важное для нас событие — открытие Свято-Софийского социального дома для детей-инвалидов с тяжелыми множественными нарушениями. В этот проект вообще мало кто верил. Но все сложилось — впервые в Российской истории именно Церковь взяла группу самых тяжелых детей из государственного интерната под свою опеку в собственное учреждение. К детям стало в разы больше внимания, у каждого появился «свой» значимый взрослый, который проводит с ним время и занимается, все дети пошли в школу. Пятеро уже обрели приемные семьи. Сейчас московские власти привозят к нам делегации — учиться нашему опыту.

Еще одно яркое событие — открытие нашего «Дома для мамы» православной службы «Милосердие». Это был, по-моему, 2012 год. Для меня, как для пресс-секретаря, важным было обратить внимание СМИ к этому проекту.

Приехало такое большое количество журналистов, что, когда пришло время освящать помещение, владыка туда еле зашел. Он тогда даже спросил у меня: «А почему их так много?»

— Какой самый главный совет дал Вам владыка Пантелеимон во время работы?
— Он их много давал и дает. Один из самых для меня важных касается отношений внутри коллектива. Ключевой момент в работе — мир среди сотрудников. Можно много хорошего делать для других людей, но если ты будешь в конфликте с теми, кто рядом, или будет царить недобрая атмосфера, то зачем вообще тогда все это? Прежде всего ты должен любить тех, кто вокруг тебя. И тогда уже любовь распространится и на всех остальных. Помните, у митрополита Сурожского Антония тоже есть замечательные слова: самый важный для тебя человек — это тот, кто в эту минуту рядом с тобой.

Секретарь добрых дел
Патриарх Кирилл в Центре гуманитарной помощи для беременных женщин в кризисной ситуации. 7 января 2018 года.
Фото Олега Варова / Пресс-служба Патриарха Московского и всея Руси

— Сегодня есть немало людей, которые предъявляют претензии Церкви: нужно, мол, не храмы строить, а больницы, детские дома и прочее. Что бы Вы им ответили?
— Прежде всего нужно уйти от этого противопоставления. Строить храмы хорошо, и больницы нужны. Церковь призвана соединить во Христе всех верующих, привести ко Христу всех, кто еще не в Церкви. Но Церковь не министерство здравоохранения или социальной защиты. Мы не ставим перед собой задачу заменить государство в социальной сфере. Мы призваны менять человека изнутри: чтобы, придя в храм, он начинал жить со Христом и в каждом нуждающемся — по примеру милосердного самарянина — видел своего ближнего. Отменяет ли этот подход государственную социальную систему? Конечно, нет. Пока, к сожалению, в храм ходят не все, и даже у тех, кто ходит в храм, жить по Евангелию не всегда получается.

Конечно, у Церкви есть свои социальные учреждения. Их более 4500, и это только известные нам. Если в 2011 году был один церковный приют для мам, то сегодня их 64 — они расположены от Калининграда до Петропавловска-Камчатского. Только за 3 последних года мы открыли более 100 новых центров гуманитарной помощи. Каждый год появляется 8–10 новых церковных проектов помощи зависимым людям, создаются новые сестричества милосердия и добровольческие объединения. Сегодня в Церкви небывалыми темпами развивается социальное служение.
По инициативе Святейшего Патриарха Кирилла в каждом крупном приходе появились ставки социального работника.

Благотворительная деятельность выходит на новый уровень, становясь общецерковным деланием. То есть мы и храмы строим, и социальные проекты создаем. Это неразрывно связано.

— В нашем обществе все больше расслоение на богатых и бедных, все острее ощущение несправедливости. Для Церкви этот вопрос стоит на повестке? И на чьей она здесь стороне?
— Церковь с теми, кому тяжело. Именно поэтому наш Синодальный отдел, например, сейчас активно поддерживает работу по реформированию системы психоневрологических и детских интернатов — это огромные учреждения, каждое на 100–200 или даже 300–400 человек, где у людей, как правило, нет никакого личного пространства, личных вещей. В интернатах в тяжелейших, невыносимых условиях проживают более 150 тысяч человек. СМИ неоднократно рассказывали о случаях оскорблений, унижений, издевательств персонала над этими беззащитными людьми. Церковь не молчит — мы на всех возможных площадках, начиная с Общественной палаты и заканчивая Советом Федерации, говорим о необходимости принятия законопроекта о распределенной опеке, который призван помочь людям в интернатах. Мы отзываемся на случаи беззаконий и несправедливости. Но уверен, что должны делать еще больше. В этом, как мне кажется, одна из составляющих нашего служения миру — быть ходатаем за бедных, гонимых, тех, кто терпит несправедливость.

При этом мы не только говорим, но и делаем. Например, у нас уже более 180 центров гуманитарной помощи, причем большинство из них открываются в маленьких городах и поселках — там, где вещи и продукты особенно востребованы. Мы давно сотрудничаем с фондом продовольствия «Русь», который передает от крупнейших производителей тысячи тонн продовольствия в десятки регионов, на приходы, и наши социальные работники выдают эту помощь нуждающимся по всей стране.

Секретарь добрых дел
Священник Олег Вышинский регулярно встречается с бездомными в «Ангаре спасения» православной службы «Милосердие». Фото Юлии Маковейчук

— Есть ли примеры, когда опыт церковных инициатив перенимает государство и благодаря этому улучшается ситуация?
— Да, конечно. Один из самых ярких — это опыт нашего автобуса «Милосердие», который зимой курсировал по Москве и в буквальном смысле спасал от замерзания тысячи бездомных. По образцу нашего проекта службы «Милосердие» московские власти через несколько лет закупили 30 своих автобусов и сняли эту проблему.
Другой пример — детский хоспис в Петербурге. Его открыл протоиерей Александр Ткаченко. Это первый в стране детский хоспис. Сегодня его опыт распространяется в других регионах.

В нашей церковной больнице святителя Алексия сегодня работает единственное в Москве паллиативное отделение, куда принимают не только москвичей, а всех — вне зависимости от регистрации.

В Петербурге работает наш уникальный Центр социальной адаптации святителя Василия Великого — единственное в стране подобное учреждение открытого типа, в котором перевоспитывают подростков, вступивших в конфликт с законом. Мы очень надеемся, что у государства когда-нибудь тоже появятся подобные проекты, а не только закрытые школы и колонии.

В Пензе сейчас строится целый квартал из 5 домов на 80 квартир, где будут, при поддержке специалистов, жить люди с инвалидностью. Этот квартал строит прекрасная Мария Львова-Белова — руководитель направления помощи инвалидам Пензенской епархии, мать 9 детей. После ввода в эксплуатацию этого проекта в Пензе больше никто не должен будет попадать в психоневрологические интернаты. И будет здорово, если государство тоже возьмет на вооружение этот опыт.

— Почему при такой активной социальной позиции о делах Церкви мало слышно?
— К сожалению, сейчас любое хорошее слово о Церкви тонет в информационном потоке. У меня нет пока четкого ответа, почему так происходит. Но один из возможных такой: мы сами (особенно молодые люди) во многом формируем свое информационное пространство. Сами определяем, кого читать в социальных сетях, какие СМИ смотреть и слушать. И если на этих ресурсах не рассказали, что Церковь за 8 лет создала 63 приюта для женщин в кризисной ситуации, то никто об этом и не узнает. Это творческая задача для всех, кто занимается информационной работой в Церкви — найти новые возможности свидетельства о вере и Церкви.

— Недавно Вы в очередной раз написали ответ на статью Юлии Латыниной, где она обвиняла Церковь в социальном бездействии. Но зачем вообще что-то кому-то доказывать? Может, просто тихо делать свое дело и все?
— Мы отвечаем не только конкретному человеку, который нас в чем-то обвиняет, а прежде всего — его читателям. И для нас это возможность донести свою точку зрения, которая, возможно, иначе никогда не станет известна определенной аудитории.

Секретарь добрых дел

— Вы стараетесь сразу же реагировать на какие-то новости, которые касаются социального служения Церкви?
— Это зависит от самой новости. Например, в случае с Артемием Лебедевым, после его критики Церкви за якобы отсутствие добрых дел, я сразу оставил комментарий в его блоге и написал ему по всем доступным каналам связи, предложив самому прийти и посмотреть, как все устроено на самом деле.

— Какое впечатление он на Вас произвел?
— Я не успел составить четкого представления, мы общались всего пару часов. Но его очень удивило то, что при такой масштабной социальной работе он ничего о ней не слышал. И про владыку спрашивал, мол, почему о нем никто не пишет? Хотя интервью с владыкой выходило много. Это к слову о том информационном круге, который человек сам себе создает.

— Вам понравился его ответный пост после посещения «Ангара спасения» и «Дома для мамы»*?
— Уже хорошо, что в нем не было нецензурной лексики. Не исключаю, что для определенного круга людей, которые его читают, даже то немногое позитивное, что он написал, было первым добрым словом о Церкви.

В своем посте он написал фразу «Церковь сделала домашку», имея в виду, что он несколько лет назад критиковал нас, что мы якобы ничего не делаем, и вот с тех пор многое изменилось, и «наказ» Артемия мы, мол, учли в своей работе. Тут он, мягко скажем, перегнул палку. В своей социальной деятельности Церковь исходит из задач, которые перед нами ставит не Артемий Лебедев, при всем к нему уважении, а основатель и глава Церкви Иисус Христос. Спаситель говорит о двух главных заповедях — любви к Богу и любви к ближнему. И вся социальная деятельность Церкви — это исполнение этой второй заповеди Спасителя о любви к ближнему.
Не надо забывать, что именно Церковь стояла у истоков всей социальной деятельности — и на Западе, и в России. Я это знаю как историк социальной работы, которую преподаю в ПСТГУ. Вспомним, к примеру, знаменитую Василиаду — комплекс социальных и медицинских учреждений в Кесарии Каппадокийской, она была основана в IV веке святителем Василием Великим. В нашей стране первую больницу создала именно Церковь: ее учредил в 1091 году Переяславский епископ, впоследствии Киевский митрополит Ефрем. Практически вся социальная деятельность до Петра I была на плечах Церкви. Уже потом государство постепенно стало больше брать на себя социальные функции. Но и после этого Церковь вплоть до 1917 года оставалась одним из крупнейших организаторов благотворительной помощи.

Секретарь добрых дел

— Недавно режиссер Валерия Германика сняла для православной службы «Милосердие» социальный ролик — в нем дочь втайне от матери отдает деньги и вещи на благотворительность. Он вызвал неоднозначную реакцию — от восторга до полного непонимания. Можете прокомментировать?
— Я думаю, неоднозначная реакция людей — это нормально. Творчество Валерии в принципе не всем нравится. Для нас это новый, очень ценный опыт. Лично я увидел в ролике аллюзию на житие русской святой Иулиании Лазаревской. Она была дочерью знатных родителей, ни в чем не нуждалась и после замужества, но при этом все свободное время и все свои силы отдавала на помощь нуждающимся. Сама ела крайне мало, но просила себе у свекрови больше еды, чтобы тайком ее отдавать нуждающимся. В начале XVII века начался ужасный голод. Она распродала все свое имущество, чтобы помочь голодным. И до конца своих дней служила нищим, бедным, больным. Это один из самых ярких примеров милостивых святых в русской истории.

— Вам никогда не было обидно, что Вы занимаетесь огромным количеством проектов, но о церковной благотворительности мало кто знает?
— Да, в Церкви больше четырех с половиной тысяч социальных проектов — среди всех благотворительных организаций в России такого количества нет ни у кого. Но о нашей деятельности действительно знает не так много людей. Сейчас вместе с Синодальным отделом по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ мы запускаем совместный проект «Дела Церкви», будем усиливать работу со СМИ. Надеюсь, ситуация будет меняться. Ведь, рассказывая о делах Церкви, мы свидетельствуем о Христе, о том, что Церковь жива, и каждый может присоединиться к этой жизни.

Беседовал Кирилл Баглай

Читайте также:

Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (3 голосов, средняя: 5,00 из 5)
Загрузка...
2 июля 2019
Журнал№:
Теги:
Поделиться:

    Отменить ежемесячное пожертвование вы можете в любой момент здесь