Новый роман Евгения Водолазкина «Последнее дело майора Чистова» — о чем и зачем?

Как это написано

«Последнее дело майора Чистова» внешне, то есть по формату, по художественному методу не слишком-то похоже на прежние книги Евгения Водолазкина. Перед нами вроде бы детектив — во всяком случае, есть основные признаки: убийство, умный следователь, подозреваемые, свидетели. Есть загадка, которая будет разгадана уже в самом финале. Читатель, конечно, по ходу дела будет выстраивать свои версии, и все они окажутся ложными — как и полагается в правильном детективе.

Это если говорить о фабуле. А если о стиле, о языке, о художественных приемах, тут интереснее. Во-первых, это ни разу не реализм — при множестве точнейших бытовых наблюдений. Реализм ведь построен на том, что нам показывают жизнь без каких-либо фильтров, один в один, фотографически. Узнаваемые детали, достоверность сюжетных поворотов и психологии героев, а главное — реализм показывает в жизни типичное, наиболее вероятное. Если, обидевшись на учительницу за двойку по алгебре, восьмиклассник Вася нахамит ей, это реализм. Если же Вася решит убежать от алгебры в тайгу и осуществит свое намерение, это уже не совсем реализм, хотя ведь и не фантастика... Теоретически возможно, но крайне маловероятно. Так что же тогда Вася с его тайгой? Гротеск, буффонада, фарс, стёб... по-разному можно называть.

Вот именно эти слова — гротеск, буффонада, стёб — просятся на язык, когда погружаешься в «Последнее дело майора Чистова». Нам рассказывают историю, которая происходит здесь и сейчас, в современном Санкт-Петербурге, ничего фантастического в ней нет, да и градус абсурда, в общем, близок к нулю, но постоянно возникает ощущение, что это спектакль Театра сатиры. То есть почти реализм, а все-таки не совсем. По отдельности каждая деталь правдоподобна, а вместе они выстраиваются в картину, которая скорее шарж, карикатура, чем фотография или традиционный рисунок с натуры.

У меня сразу, с первых страниц, появился вопрос: зачем? То есть не «что хотел сказать автор» (к этому мы позже перейдем), а почему он избрал именно такую художественную манеру? Просто захотелось пошутить? Но юмором пронизаны и все прежние книги Евгения Германовича, юмор в них присутствует, даже когда речь идет о вещах тяжелых, страшных.

Вообще, буффонада как художественный прием имеет серьезный минус: читателю сложнее сопереживать героям, сложнее влезать в их шкуры и, проходя вместе с ними сюжетные перипетии, мысленно дорисовывать происходящее, отталкиваясь от своего эмоционального опыта. А ведь художественная литература, помимо всего прочего, ценна еще и этим. Она в каком-то смысле дает читателю возможность прожить другие жизни. И мы их проживаем вместе с отшельником Лавром, вместе с «попаданцем» в нашу эпоху Иннокентием Платоновым, вместе с музыкантом Глебом Яновским, вместе с княжеской четой Парфения и Ксении, вместе с лишенным дара забвения Исидором Чагиным.

Здесь так не получается. Ни с майором Чистовым, ни с его молодым помощником лейтенантом Егором Ведерниковым, ни тем более с вершинами сложного отношенческого «треугольника» — близнецами Гришей и Гошей и Галиной, Гришиной женой. Хотя, казалось бы, главная человеческая драма, самый мощный накал страстей именно внутри этого треугольника и живет. Но — «не цепляет», как сейчас говорят. Мне кажется, именно из-за стёба.

Думаю, Евгений Водолазкин, как опытный прозаик, сам это понимает. Значит, главная цель романа — иная. Не вызвать у читателя сопереживание героям, а... А что? В чем сверхзадача? И почему для этой сверхзадачи нужна именно такая, стёбно-постмодернистская, манера?

О чем это?

Сразу скажу: я не знаю, что «хотел сказать автор». Больше того скажу: когда сам автор рассказывает, что именно он хотел сказать в своем произведении, то... не лукавит, нет, он может говорить искренне, но на его восприятие собственного текста многое накладывается... это такая сложная смесь из того, что он думал в процессе написания, из того, что получилось у него непроизвольно, из того, что он увидел уже после того, как книга дошла до читателя... да и мнения критиков тоже все-таки влияют. Словом, не всегда автор сам знает, что хотел сказать.

Поэтому выскажу исключительно свое субъективное мнение. А мне кажется, Водолазкину хотелось обсудить с предполагаемым читателем — умным, думающим, понимающим, что такое человеческая душа. Чем душа отличается просто от психики (которая есть и у животных)? Что такое личность? Где граница между неодушевленным и одушевленным и можно ли в неодушевленное вложить душу?

Собственно, это смысловой центр сюжета: супруги Григорий и Галина Литвины, блестящие нейрофизиологи, создали робота Иван Иваныча, в железном теле которого действует искусственный интеллект, и закачивают ему множество самых разных человеческих воспоминаний. В надежде, что когда-нибудь количество перейдет в качество и робот обретет самосознание, начнет думать и чувствовать самостоятельно, а не в рамках заложенной в него программы (которая хоть и способна к самообучению, то есть постоянно модифицируется, но все равно остается не более чем компьютерной программой). Не получается, конечно. Но почему? В чем философская и даже, я бы сказал, бытийная, онтологическая причина их неудачи?

Казалось бы, на все эти вопросы давным-давно существуют богословские ответы, православное вероучение всё знает про душу, дух, личность. Казалось бы, автор, православный христианин, блестяще знающий творения святых отцов, ломится в открытую дверь. Казалось бы, майор Чистов — судя по некоторым деталям, воцерковленный человек, исповедующийся и причащающийся, цитирующий Василия Великого, не должен задаваться такими наивными, детскими вопросами. Все равно как выпускнику физфака МГУ задумываться: а почему горят звезды? Откуда черпают энергию?

Но нет, так оно не работает. Можно выучить наизусть курс догматического богословия, можно многократно перечитывать и Священное Писание, и святоотеческие труды, и все равно ощущать внутренне: я не понимаю. То есть умом понимаю, теорию знаю, но это умственное, головное знание, не исходящее из сердца. А хочется же и сердцем понимать! Более того, если нам, начитавшимся богословской литературы, кажется, что мы действительно проникли в тайны потустороннего, то это заблуждение. Когда духовная жизнь представляется нам чем-то четким, логичным, как математический анализ, то мы, скорее всего, еще очень от нее далеки.

Главный герой романа, майор Каспар Чистов, очень хочет понять, что же такое человеческая душа, куда она девается после физической смерти. Ему недостаточно заученных ответов, он хочет понять сам. Методы, которыми он ищет свои ответы, выглядят эксцентрично, но лишь потому, что в такой манере весь роман и написан.

Тут-то и становится понятным, зачем Евгению Водолазкину это нужно, зачем стёб, зачем пародировать классический английский детектив, зачем вся эта интертекстуальность (то есть иронические отсылки к разным произведениям мировой литературы). Все это помогает взглянуть на богословские вопросы под иным, непривычным углом, на время отставить в сторону стандартные ответы и попробовать прикоснуться к потусторонней реальности не умом, а сердцем. Пропустить через себя то, что иначе как тайной и не назовешь.

Что в итоге

Никаких четких и ясных ответов в романе нет. Да, существование бессмертных человеческих душ для героев (и, конечно, для автора) несомненно. Но что такое душа? Автор отвечает апофатически, то есть говорит о том, чем душа не является.

Это не память человека. Супруги Литвины думают иначе, они научились оцифровывать человеческие воспоминания и надеются, что если искусственный интеллект их переварит, то обретет душу. Но ничего не получается.

Между прочим, проблема очень актуальная. В наше время на искусственный интеллект возлагается масса надежд, многие люди воспринимают его как личность, потому что внешние проявления вполне человеческие. Искусственный интеллект (иначе называемый нейросетью, языковой моделью) способен давать внятные ответы на вопросы, способен общаться в разной манере — и в деловой, и в эмоциональной. Люди как рассуждают? «Что выглядит как утка, двигается как утка, крякает как утка — то и есть утка». Существует известный тест Тьюринга (мысленный эксперимент, который в 1950 году предложил английский математик Алан Тьюринг): если мы не можем отличить поведение компьютера от поведения человека, то и воспринимать компьютер нужно как человека. Если так смотреть на вещи, то искусственный интеллект вполне успешно этот тест прошел. Существует множество текстов, сгенерированных нейросетями, в том числе относящихся к художественной литературе, и хотя ничего гениального в них нет, но средней руки писатели и поэты могли бы создавать нечто подобное. Только не за три секунды.

Вот многим из нас и кажется, что нейросети обрели самосознание, стали живыми разумными существами, пускай природа их не биологическая, а технологическая.

Так думать — это ошибка. Но почему? И ошибка — если смотреть с каких позиций?

Евгений Водолазкин (описывая споры и размышления своих героев) смотрит на это с христианской точки зрения. А с христианской точки зрения личность — это не «что», а «кто». Личность — это нечто большее, чем просто совокупность каких-то качеств, свойств. Человек не набор параметров. Личность — это как раз то, что остаётся, если вынести за скобки все такие параметры. Потому что в человеке есть образ Божий, то есть разум, свобода воли, нравственное чутье, творческий дар. И хотя все эти дары Божии проявляются в нас через биологию, но источник их — вне наших тел. Вообще вне материального мира.

Поэтому никакой компьютер, никакая нейросеть, какие бы гигантские объемы информации ни обрабатывала, какие бы сложные задачи ни решала, все равно в метафизическом плане несопоставима с человеком. Это все равно продукт человеческого разума — программа плюс интерфейс (то есть технические средства для обмена информацией с людьми). Да, такая программа может повести себя неожиданно (потому что не всё разработчики предусмотрели — или потому что сознательно заложили в алгоритмы элемент случайности), да, она способна совершенствоваться, сверяя полученные результаты с новыми данными, но она никогда не сможет любить, надеяться, верить, отчаиваться, злиться, радоваться... Все это она может имитировать, используя заложенные в нее шаблоны или найденные в сети данные, но не более того.

Еще в докомпьютерные времена были такие игрушки — механические устройства, которые отвечали, казалось бы, на вопросы. «Я сдам вступительные экзамены?» — спрашивал юноша и оттягивал пружинку. Запущенный шарик катился по сложной системе разветвляющихся желобков и в итоге попадал в лунку, над которой был написан ответ. «Несомненно». Или «Ни в коем случае». Или «если приложить достаточные старания». Или «крайне сомнительно». Умом юноша, конечно, понимал, что куда шарик попадет — слепая случайность, но все-таки в глубине души верил, что игрушка обладает разумом и волей, сознательно отвечает ему. А в еще более древние времена, когда никаких механических игрушек не придумали, можно было обрывать лепестки ромашки, спрашивая цветок: «Любит? Не любит?» Фактически искусственный интеллект — всего лишь модернизированный вариант таких игрушек, но его ответы выглядят куда более правдоподобными, потому что основаны не только на случайности, но и на огромных массивах статистических данных. Ничего живого, мыслящего, обладающего сознанием и волей, в них нет.

Вернемся к «Последнему делу майора Чистова». Евгений Водолазкин ясно утверждает, что душа есть только у человека. Робот никогда ее не обретет, и причины тому — не технологические, а метафизические.

Что еще? Если уже не про нейросети говорить, а про людей? Если исходить из христианского представления, что цель человеческой жизни — вырастить в себе душу, сделать ее пригодной для общения с Богом в вечности? Что для этого нужно?

В романе герои много рассуждают о «пробелах», которые противопоставляются знаковым, определяющим жизнь событиям. Пробелы — это такие мелкие, «чепуховые» моменты, которым обычно не придают значения. Как скрипит под ногами снег, как тускнеют краски заката при наступлении сумерек, как зудит под потолком муха, как день за днем наливается красным цветом крыжовник в саду. То ли дело сломать ногу, поступить в институт, открыть новый химический элемент, жениться, развестись, попасть под машину... Это события, которые влияют на нас весомо, грубо, зримо. А как влияет скрип снега? Как влияет цвет ягод крыжовника? Как влияет муха? Но, по мысли автора, именно эти пробелы абсолютно необходимы для роста души. Как в тексте без пробелов все слова сливались бы и трудно было бы понять его смысл, так и в жизни эти «пробелы» разделяют «слова»-события, превращая какофонию в осмысленную речь. И супруги Литвины догадываются, насколько важны «пробелы», поэтому загружают их в Иван Иваныча в лошадиных дозах. Правда, все равно без толку.

Надо сказать, мысль о «пробелах» не нова для Евгения Водолазкина. Примерно то же самое он говорил и в романе «Авиатор», только там вместо «пробелов» использовалось слово «явления». Самоповтор? На мой взгляд, здесь все же несколько иной ракурс. Если в «Авиаторе» в разговоре о «явлениях» акцент делался на их значимости, то в «Последнем деле майора Чистова» — на том, что, как бы ни были они важны для формирования человеческой души, все равно бесполезны для тщетной попытки вырастить душу в роботе. Для того чтобы вырос хороший урожай огурцов, в землю нужно вносить удобрения, но, сколько удобрений ни вноси в брезент, никакие огурцы в нем не вырастут. Даже алюминиевые. Так что в итоге? Можно ли посыл нового романа Евгения Водолазкина выразить в простой и короткой формуле? Вряд ли. Но вот что прочтение этой книги что-то сдвигает в душе, делает читателя более человечным, для меня несомненный факт.