Более двадцати лет живут наши антологические «Строфы». Десятки имен, сотни стихотворений. Однажды на вопрос, не обидно ли мне, многолетнему «редактору по поэзии» двух журналов, что сам я, мол, не сочиняю стихов, нашел ответ: «Зато ничего не мешает мне любить чужое искусство». Это так. Хотя на самом-то деле соединиться с чьим-то поэтическим миром, войти в него с головой (или впустить в себя) — испытание и приключение. Иногда — счастливое и мучительное разом. Нередко — таинственное.
В 2012 году москвич Владимир Седов подарил мне свой первый поэтический сборник «Устье» (в том году книга вышла, и мы познакомились). А первая публикация в «Новом мире» случилась только через десять лет, в 2022-м. Книг у автора было уже пять.
Сейчас его стихи — в моем кругу чтения, у меня с ними свои, особые отношения: они мне интересны и нужны. Попросту говоря, я их люблю, не устаю им удивляться.
В прошлом году у Седова вышла третья новомировская публикация — «Слушай да не слушай». Лирический герой последнего стихотворения в подборке привязан к мачте, «бедные сирены/… /похоже, зря надсаживают вены / на вознесенных к путникам руках…»
«Строфы» — совместный проект журнала «Фома» и «Новый мир» о творчестве поэтов XX-XXI веков. Автор проекта: Павел Крючков.
Имя не названо, и так ясно, кто это. Сей Одиссей, правда, никуда не плывёт, он — дома, за столом, «в боярском терему», вглядывается через абажур настольной лампы в мокрый, предрассветный город. «…Я только что высматривал из тьмы / митрополита бренные останки, / и вынимал их — будто из тюрьмы, / а нынче — я старею спозаранку…»
…В «биосправке» он, помню, просил ничего не писать, кроме «окончил исторический факультет МГУ». Теперь я понимаю: ну а как соединять эти две линии жизни — искусствовед-академик, сын выдающихся ученых родителей (загляните хоть в сетевую энциклопедию) — и вот это стихотворное бытие, которое издавна не отступает от него ни на шаг? Две крови, две лимфы. Божией помощи, дорогой. Дважды — спасибо.
И — как Вы обычно говорите — приветствую.
***
Зачем-то попадаешь в Новгород зимой,
какие-то дела, какие-то походы, встречи; только
под вечер остаёшься тут один
на пятачке, где много старых храмов.
Они стоят, вокруг морозец лёгкий,
и ты стоишь в молчании, подобном
их молчаливой оторопи. Век
наверно начался, но всё же не объявлен,
а для меня всё тот же.
И медленно смещается вдали
тугое зарево, как сгусток кумачовый,
как отблеск красных глаз со старых фотографий,
весенний размалёванный пожар.
Должно же быть всё ясно, только снова
ты празднуешь надежду, обещанье
и яростную тягу к этим углям,
что догорают там, за сеткою дерев.
После раскопок
До свиданья, до поздней весны,
старый храм, вновь землёю сокрытый,
где с гробами из мокрой сосны
возлежат стопудовые плиты.
Где мерещится светлым пятном,
лик святого на выцветшей фреске —
как прохожий за пыльным окном
из сеней — точно так же нерезко.
Полежи без меня в тишине,
посмотри свои сны на свободе,
позабудь навсегда обо мне
и о новом, о будущем годе.
Только я не забуду тебя,
тяжкий остов, рассыпчатый, милый,
где владычествуют и трубят
неземные и светлые силы.
Юрьев-Польский
Ни любви, ни уюта, ни добротных домов,
Только тёмные избы с ручейками дымов.
Прямоту этих улиц никому не постичь,
Подоконников с ватой — никогда не достичь,
А на месте дворовом стоит лебеда
В человеческий рост. И яснеет вода
В полудохлом пруду, в оживлённой реке,
И желтеют леса на холмах вдалеке.
Зимовать, оставаться — призывает простор,
Призывает всем камнем оплетённый собор,
Где на белой стене иссыхает узор,
Где поёт безголосый, тоскующий хор,
И вздымает ладони из серых лощин —
Стороной оборотной шуршащих осин.
И такая тревога разлита Всевышним,
И такая погода, такое затишье.
***
Господи, любовь к твоим картинам
нас приподнимает от земли.
Мы тебя просили: «Подари нам
это небо, эти хрустали,
этот город, частые окошки,
жалкий скверик вроде пустыря».
Мы тебя просили понарошку.
А теперь стоим, благодаря.
***
Я сижу за столом посредине морозной Москвы
и гляжу на экран; от стола не поднять головы.
Только вижу не частые строчки, а лёгкий туман,
а в тумане овраг — как морщинистый хрусткий варан.
И тропинка ныряет в распадину в виде хвоста,
по бокам каменистая осыпь, внизу — пустота
изразцовой травы, валунов из иконного мха,
и ритмический клёкот ручья — отголоском стиха.
***
Не говори бессильно «никогда»:
пути Господни неисповедимы.
Пусть тьма за переплётами горда,
но мы как будто облаком хранимы.
И как же поворачивает вдруг
реки фасад в очередном квартале,
описывая точный полукруг,
ведя туда, где раньше не бывали.
И эта ледяная новизна,
что спрятана на дне и в дальнем створе,
опять на миг становится видна
в строю домов и быстром разговоре.
***
Озирается башня на дальнем углу,
А над нею кружат иероглифом птицы,
И раскосо глядят в обступившую мглу
Размещённые шахматным строем бойницы.
Я потратил всю жизнь на подобный ландшафт
И хотел бы ещё и ещё повторенья.
Шаг дерев на дороге и башенный шаг
Равно преданно служат понятию «время».
***
Собирайся. На севере как-то призывно светлеет
И всю ночь напролёт полыхает и тлеет.
И всю майскую ночь ты лежишь на диване
Как бессонная гайка у Бога в кармане.
И опять и опять тебе стелет дорога
Чуть дрожащую даль — как видение Бога.
***
Напрасно горевать о жизни красоте,
Вычерчивает глаз полёт летучей мыши,
Что, кажется, крылом в неполной темноте
Касается едва листов церковной крыши.
Ну что мне до руин, до ржавых куполов?
И что их собирать, заталкивая в книги?
И как их представлять — как плещущий улов,
Как сети, где кружат серебряные сиги?
Напрасно вспоминать о пройденной тропе,
Слух считывает звук умолкнувшего торга,
И — зарево вдали, и в огненном столпе —
Житийная сквозит метафора восторга.
Читайте также:
«Я к вам травою прорасту…». Поэзия Геннадия Шпаликова
