«Наш мир покатился куда-то, съехал с катушек», — Татьяна Черниговская – Православный журнал «Фома»

«Наш мир покатился куда-то, съехал с катушек», — Татьяна Черниговская

Приблизительное время чтения: 38 мин.

Код для вставки
Код скопирован

Существует ли свобода воли, если мозг принимает решение до того, как человек об этом подумал? Что такое вера и как молиться? Преодолимы ли разногласия между людьми? Что знают растения и чего не знаем мы? Спрашиваем профессора Татьяну Черниговскую.

«Парсуна» — авторская программа на канале «СПАС» председателя Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главного редактора журнала «Фома» Владимира Легойды.

Здравствуйте, уважаемые друзья, мы продолжаем писать «парсуны» наших современников. И сегодня у нас в гостях — ура! ура! ура! — Татьяна Владимировна Черниговская. Татьяна Владимировна, здравствуйте.

Здравствуйте, для меня честь с вами быть, я смотрю ваши передачи, и… в общем, мне интересно.

Спасибо. Татьяна Владимировна, я должен начать с признания: за четыре года существования программы у меня никогда не было такого толстого сценария. (Смеется.)

Боже, я даже боюсь подумать, что меня ждет в таком случае.

Нет, я думаю, я знаю, что меня ждет увлекательная беседа и интеллектуальное путешествие. Но перед первой частью я хочу вас, по традиции, попросить ответить на вопрос такой: как вы сегодня, здесь и сейчас отвечаете на вопрос: кто я?

«Наш мир покатился куда-то, съехал с катушек», — Татьяна Черниговская

Татьяна Владимировна Черниговская — профессор, доктор биологических наук, доктор филологических наук, ученый в области нейронауки и психолингвистики, а также теории сознания. Заслуженный деятель высшего образования, заслуженный деятель науки Российской Федерации. В 2017 году номинирована Российской академией наук на Золотую медаль за выдающиеся достижения в области пропаганды научных знаний.

Это очень трудный вопрос, потому что отвечать на него банально не хочется. Может быть, я отвечу вот так, что — да, я ученый; да, я преподаватель, это важная часть моей жизни, я занимаюсь тем, что я заражаю молодое поколение страстью к этому занятию, которое, мне кажется, беспроигрышное и интересное всегда. Но вторая часть моего ответа будет такая: я — человек в растерянности, и я пытаюсь понять, куда мы попали, сейчас какое мое место в этом пространстве — я имею в виду не место активного деятеля, а место думания. Вот я честно вам ответила, что я в какой-то турбулентности такой и в тревоге некоторой, и в смятении тоже.

Сразу очень много вопросов. А вот интересно, вы начали отвечать с «да» — это вот потому что какой-то постоянный диалог? Ведь когда вы говорите: «да, я ученый» — это значит, как будто вы продолжаете что-то, как будто вы отвечаете, да?

Ну, на внутренние, вероятно, вопросы. Не хочу выдумывать, что я вот прямо проснувшись, до завтрака думаю, кто я, — это, конечно, нет. Но все-таки, потому что я вообще представляю себе, что у меня могла бы быть другая жизнь, не обязательно ученый. Но… все-таки это лучшее из того, что могло бы быть, если не считать какого-то совсем другого жизненного пути, вне современной цивилизации например, но это так, это размышление. Так что да, это внутренний диалог.

Скажите, пожалуйста, а вот эта растерянность и смятение, которые вы упомянули, оно касается какой части жизни — именно ситуации с развитием цивилизации, или это нравственное смятение, или это все вместе?

Я думаю, что это все вместе, но отрицать то, что человечество находится в необыкновенной, турбулентной, я уже сказала, ситуации, сложно, правда? То есть как бы все вдруг стало рассыпаться, если не брать самых главных вещей, которые стабильны и про них не на этом канале, мне уж, во всяком случае, говорить, то когда ты смотришь вокруг и слушаешь, ощупываешь это, то думаешь: ну а что, только молиться, потому что непонятно, как этот мир собрать, он покатился куда-то, съехал с катушек.
Я сейчас вспомнил, что то, что Пастернак перевел, как «…времен распалась нить, как мне обрывки их соединить», в оригинале у Шекспира он же время сравнивает с вывихом, который он не знает, как вправить, а тут уже не вывих, тут уже какой-то такой…
…я надеюсь, не перелом, в смысле медицинском, потому что тогда надо склеивать уже чем-то или какие-то штыри туда вставлять, и это какая-то страшноватая метафора, согласитесь. Хотелось бы, чтобы отделалось вывихом.

ВЕРА

Вы сказали про то, что остается только молиться. Я хотел как раз первый вопрос, первая тема — «Вера», вот какой вам задать. Вы недавно в одной беседе сказали, что не всякий может думать, что мысль — это страшный труд, такое же напряжение, как в молитве. А вот вам лично сложнее думать или молиться?

Молиться. Быстро отвечаю. Молиться. Потому что это переход, это переход в какое-то совсем другое пространство и в другое состояние внутреннее, я не уверена, что я могу про это рассказать. Могу в смысле — смогу, не потому что это тайное, а потому что я не уверена, что я могу это сформулировать. Но это абсолютное напряжение всего. Ведь вот в одной из, по-моему, это Оптинские старцы, одна из молитв: «научи меня молиться».

Да, молиться, собственно…

…вот это про это. Это очень трудно.

Трудная наука.

Ну, труднее науки точно. Научно трудно думать, но это, пускай мои коллеги на меня не обидятся, но это техническая трудность. Если речь не идет, я имею в виду сложность научного мышления, как бы ты путаешься в алгоритме: вот из этого это, из этого это. Но я сама себя хочу опровергнуть, потому что это все правда, то, что я сейчас сказала, но это не касается прорывов, это не касается… ну, открытий — я не уверена, что я знаю, что такое открытия на собственном опыте, но… это примерно то, что я говорила, когда при молитве ты должен войти в какое-то другое состояние, это не правило, это именно состояние какое-то другое. Ведь вот когда мы читаем письма или дневники, или отзывы других людей про творческих, великих людей, крупных ученых и так далее, они как сговорились все, они одно и тоже, они говорят: «вдруг пришло откуда-то» — откуда? Почему еще пять минут назад я не понимал, а теперь понимаю? Этого очень много, то есть это какой-то другой способ думания.

А вот писатели, поэты часто говорят, что «как будто кто-то диктует». Ученый может так сказать?

Не такой простой вопрос. Думаю, отчасти да. Почему отчасти? Потому что все-таки значительная часть научного мышления происходит по, условно скажем, аристотелевской логике – ну, мы дрессированные, нас научили, ты должен внимательно смотреть за тем, что перед тобой лежит и стараться не делать логических ошибок. Поэтому вот этот компонент тоже есть, я не уверена, что, а может быть, даже уверена, что его нет, такого компонента у художников, у композиторов, у живописцев, но это, конечно, вопрос к ним, во всяком случае такого, на поверхности лежащего такого дисциплинированного мышления у них нет, и незачем ему там быть.

Там скорее есть вопрос: откуда диктуют — «оттуда» или «оттуда»?

Это, я уж не помню, не хочу соврать, кто-то из глупых людей Ахматову, по-моему, спросил: «А трудно ли писать стихи?» Ну это только очень глупый человек может, и она сказала: «Да чего здесь сложного, мы только записываем, нам диктуют (показывает рукой вверх) — знай пиши». Так что вот.

Здесь мы выходим на чрезвычайно важную для меня тему: наука, искусство, религия как способы познания мира. И вы говорили многократно, что нет никакого противоречия между наукой и религией, а вот связь религии и искусства, вы говорили, она такая чрезвычайно интересная и до конца непонятная. Какой у меня вопрос: мне все-таки кажется, что — в современном мире, по крайней мере, — это разные способы познания мира, которые да, соединяются в человеке, потому что он может быть ученым и если не писать, то любить стихи и так далее, но сами по себе друг с другом не пересекаются. Я помню, одна конференция, физик выступал какой-то известный и говорил о том, что «надо сопрягать», вот он толстовское это использовал, а я тогда был молодым наглым аспирантом, не выдержал, сказал: «Профессор, вы так блестяще выступаете, но в вашей логике получается, что есть мусульмане, христиане, буддисты и физики, и они должны сопрягаться».

Они как бы в одном ряду.

«Наш мир покатился куда-то, съехал с катушек», — Татьяна Черниговская
Фото Владимира Ештокина

Да. И вот как все-таки сочетаются эти способы познания, потому что то, о чем вы говорите, все-таки действительно что-то есть общее, да?

Да, есть. Так нет, мы же все люди, понимаете, если бы мы были разные биологические виды, извините за грубый такой ответ, то есть вот здесь живут те, которые ученые, и это такой-то биологический вид, а здесь те, которые… это же один и тот же, это люди, и те, и те — люди. И ваш вопрос на самом деле очень сложный, потому что кто будет отрицать, по крайней мере в классическом искусстве, роль религии как темы? Просто это наша культура.

Как источник, да.

Да, как источник, это везде присутствует, если не брать, конечно, постмодернистов, которые уже вообще какие-то немыслимые вещи с этим делают, то тематика — да. А вот не тематика, вот это внутреннее состояние, я думаю, что это сложнее история, потому что есть же… Есть Леонардо, есть Караваджо, которые… разное в них присутствовало, в их личности, в том числе и не без дьявола дело было, что не отменяет абсолютно фантастической гениальности обоих, так ведь?

Безусловно.

Поэтому я думаю, может быть… не хочется легковесные вещи говорить, но я думаю, что их раздирало это внутри, что у них бури и ураганы внутри были, и, может быть, эти бури и ураганы давали такой…

Вот смотрите, но все равно ведь есть какая-то разница. Вот, скажем, есть гениальнейший писатель Лев Николаевич Толстой, про которого, по-моему, Константин Леонтьев сказал, реагируя на его религиозные поиски: «Да у Толстого органа нет, которым верят».

Ну так чем кончилось-то дело.

А вот я все-таки надеюсь, что мы не знаем, чем кончилось, потому что не знаем…

Нет, я имею в виду — формально, формально-то — анафема, то есть доигрался Толстой, да?

Доигрался.

Доигрался, но… ой, не нам судить, ну не мне во всяком случае. Это же все хорошо, когда глубины нет, тогда можно легко решать: «этот отсюда, этот отсюда, этот не понял». Но когда речь идет о личностях такой силы и масштаба — не знаем мы, что внутри, думаю что…

Но я даже сейчас не про личный его поиск, а про то что вот, скажем, я опять про сочетание или соотношение искусства и религии, художественного чувства, художественной гениальности, которая неоспорима у Толстого и религиозной — да простит меня граф — примитивности. Ну вот я читал эти его четыре евангелия, ну там не Христос, а Махатма Ганди такой получается, и ничего религиозно интересного там нет.

Ну, вообще-то, никто никому ничего не обещал, я могу сказать, но я имею в виду: Толстой как хотел, так и смотрел, то есть нам может нравиться и не нравиться — это другой вопрос, а он тоже, я думаю, последнее, о чем он думал, — это как кому понравиться. Так что я думаю, у него тяжелый внутренний мир был, мучительный, собственно, это и видно из его творчества. Необязательно из больших романов, но… Вообще это интересно, поскольку перечитываешь за жизнь несколько раз, и каждый раз — разная история, как мы знаем. И вот, скажем, «Анна Каренина», она мне то резко не нравилась, потом…

Вы имеете в виду героиню или книгу?

Мне и книга, а героиня мне и сейчас не нравится резко, прямо могу сказать. Конечно, мне могут ответить, что я ее не понимаю, я согласна на любую реакцию на то, что я сказала, это ничего не меняет для меня, мне не нравится этот персонаж — ни с какой стороны. Но и книга, понимаете, иногда ее читаешь и думаешь: вот этих кусков там могло бы не быть, как бы скучно. А с другой стороны, в какой-то другой момент ты читаешь, скажем, вся линия Левина, она может восприниматься как скучная, а когда ты сам поразвиваешься немножко и начинаешь ее читать, то она как раз оказывается интересна. Но я понимаю, что вас не устраивает мой ответ…

Нет-нет…

…потому что он не прямой, он как бы сбоку.

«Наш мир покатился куда-то, съехал с катушек», — Татьяна Черниговская
Фото Владимира Ештокина

Но как раз это самое интересное. Я хочу задать простой вопрос, который на поверку самым сложным оказывается. Обыватели воспринимают часто веру и религию как синонимы, что не так, ну потому что какая там вера в древнегреческой религии, хотя мы о ней мало знаем, но, в общем…. Но поэтому, собственно, и вопрос: а вот вера — это что такое?

Ну, знаете…

Я больше не буду! (Смеются.)

…если бы я представляла себе, что вы мне будете такие вопросы задавать… Нет, ну я буду пробовать. Я думаю, что это состояние и уровень развития внутреннего мира, вот что я думаю, что это такое.

Интересно.

Это же не вопрос того, прочла ли я вот такие книги, потому что это не про то, их можно читать и даже много раз, но смотреть, достоверно ли, правильно ли говорят, какие противоречия, то есть заниматься ученым делом нашим, выковыривать… Но есть же другое чтение, и вот это — другое чтение. То есть ты как-то попадаешь в волну в какую-то или ноту какую-то ловишь, когда ты вдруг начинаешь понимать. Вы знаете, я сейчас вот подумала, пока говорю: ведь сложную музыку, не ту, которую мы знаем наизусть и можем в любой момент пропеть, даже если это Моцарт, я не намекаю на популярную музыку, но сложную музыку очень сложно слушать, я думаю, так же, как молиться. То есть ты должен сосредоточить всё и пытаться услышать это, понять, что это такое идет, это же не… это не физический сигнал, вот то, что я студентам говорю: сюда идет физический сигнал (показывает на ухо) — децибелы, частоты, форманты, все такое, а становится-то музыкой оно в мозгу? Ну в сердце, конечно, но про это я уже просто не знаю что сказать, но, во всяком случае, в этом пространстве, высокого уровня пространстве, причем в подготовленном. То есть если ты ничего в этом не понимаешь, то этот звук останется звуком физическим, он музыкой не станет. А вот для того чтобы он стал именно этим, требуется большой труд, внутренний труд, не чтение обязательное учебников истории музыки, хотя это отнюдь не вредно, но вот именно внутреннее сосредоточение. Я сейчас, кстати, первый раз об этом думаю.

Вообще, замечательно, что вы сказали, что вера, как состояние внутреннего мира.

Мне, разумеется, никто, включая меня, не задавал так вопрос, поэтому мои ответы спонтанные.

Но они очень целостные, потому что в принципе это совершенно сочетается с тем, что вы говорили про молитву, и просто соединяет эти две вещи.

Но это трудно, это трудно.

Трудно, и это особая волна, как вы сказали, вот и про молитву…

То есть ты то попадаешь, то не попадаешь, и более того, ты даже это осознаешь, вот я себя ловила на том, что не получается.

А что для вас, опять же, если взять уже не веру вообще, а вот, скажем, путь христианский, который много чего предполагает: что-то надо прочитать, что-то надо попытаться сделать с собой, наверное, это самое главное и так далее. Вот что самым сложным для вас является здесь?

Самым сложным является то, что у меня не было никакой религиозной (плохое слово) подготовки с детства, я… этого не было в семье. То есть была моя бабушка, которая была религиозным, разумеется, человеком, но она не учила меня, понимаете. Я потом уже, когда я стала взрослой, и я начала понимать, что она глубоко религиозный человек, но это не было… Короче говоря, самим доходить до этого надо было и это неправильно.

Неправильно?

Я думаю, нет. Я думаю, что с детства нужно… нужно попадание в этот мир. Другой вопрос, что может потом человека начать драть на части: ему не нравится, он может отказываться…

Но ему будет куда вернуться, да?

Да, но когда ты неофит совсем… То есть, поскольку я заканчивала университет как гуманитарий, и даже до того, как туда поступить, я думала, не поступать ли на историю искусств: я технически много чего знала, ну — много, мало, конечно. То есть не была безграмотна в смысле истории: кто, когда писал, чего там, античная литература — это я знала, но мы же не про это говорим, совсем не про это. Это про сюжеты, а вот другое — нет, оно как-то само.

А вот вы часто говорите, что, как ученый, вы задаете вопросы, и вопросов-то меньше не становится и так далее. А вот если эту профессиональную составляющую убрать, какие еще у вас к Богу есть вопросы?

Ну вообще, я вам скажу, вопросы вы задаете…

Может быть, их нет.

Нет, они есть, но смею ли я их задавать? И это не кокетливый ответ, я всерьез говорю. Мой… Я бы сказала так: кто мы? Зачем? Зачем мы сюда попали? Зачем мы Вселенной? Почему мы люди… почему мы созданы с таким сознанием, которому хочется разгадать среди прочего законы природы? Это меня давно интересует, я это даже в аудитории сто раз уже говорила. Природа сама все знает, она действует уже, законы действуют независимо от нас. Для чего понадобилось существо, которое разгадывает те законы, по которым Господь устроил мир? — вот мой главный был бы вопрос, ну не главный, но один из очень серьезных вопросов: для чего? У меня, вообще-то, нет ответа.

Пушкин: «“Не нужно мне твоих шатров, ни скучных песен, ни пиров, не стану есть, не буду слушать, умру среди твоих садов!” — говорит Людмила. — Подумала — и стала кушать». Поговорим о свободе воли. (Смеется.)

Пушкин гениальный, абсолютный гений, и он гений именно… да.

«Наш мир покатился куда-то, съехал с катушек», — Татьяна Черниговская
Фото Владимира Ештокина

Это про что, это про мозг, который нами управляет?

Ну это еще про его невероятное чувство юмора, полную внутреннюю свободу: как хочу, так и пишу, что хочу, то и сочетаю. Вот это сочетание самого верха и вот таких, как бы легких таких вещей, вот это, мне кажется, признаки гения, это то, что… Ну вот Моцарт-то, то, что мы знаем, мы же не знаем, ну я, по крайней мере, не знаю, почему вот эта вот лучезарность его такая, вот одновременно мучительная, и одновременно он какой-то солнечный зайчик такой, ребенок такой светлый весь, в золотых кудрях, что называется. Вы намекаете на свободу воли, да?

Ну да, ну вот: «не буду есть, подумала — и стала кушать», да, потому что решила — не прикоснусь!..

Да, это блестяще.

Да.

Но это же нас выводит, собственно, к самому главному, вообще-то, вопросу: мы насколько… у меня есть книжка, у нее на обложке написано: Are we hardwired? — «Мы запрограммированы целиком?» И у нас есть вообще неприятные научные данные, из которых следует, что — да, они пугают. Я когда первый раз наткнулась просто ночью в компьютере, ну не ночью, поздно вечером наткнулась на научную статью, из которой следовало, что мозг принимает решение за некоторое, в скобках — большое, количество секунд, не миллисекунд, до того, как человек об этом думает, что он принял решение, меня просто качнуло, у меня в прямом смысле просто потемнело все — минутку, а о чем вообще тогда идет разговор, кто в доме хозяин? Я, естественно, стала это выяснять у коллег, в том числе у авторов статьи, это норвежцы были, более того, оказалось, что я этого человека хорошо знаю, который был последним из авторов, на самом деле, он руководитель этого мозгового центра в Бергене. И я ему просто позвонила и говорю: «Я подозреваю, что у вас опечатка, что вы забыли букву «m», что еще на миллисекунды я согласна, но мы же понимаем, что там другие скорости, но на секунду я не согласна». Он говорит: «Никакой опечатки нет, это так и есть». Я говорю: «Ну ты же понимаешь, что из этого следует? Что мы здесь вообще ни при чем, что мы — просто очень хорошо сделанная программа, которая сама по себе и действует». А там еще, в других научных работах, еще гадость нам подсунута, а именно: что мозг еще посылает нам сигнал утешительный, что, мол, ты не волнуйся, такая психотерапия, что это ты и есть, ты все сам сделал… Понимаете, это тема, которая очень серьезно обсуждается, как в философии, понятно, так и в нейронауках сейчас, об этом много пишут, потому что это опасный момент такой.

Татьяна Владимировна, а у меня знаете здесь какой вопрос, он, наверное, абсолютно дилетантский. Я внимательно слушал и читал, вы часто говорите о том, что когда вам объясняют ваши коллеги или, отвечая на этот вопрос, говорят: «Ну вот там сигнал от мозга к руке, там взять стакан…» Вы говорите: «Это я понимаю, вопрос в том, что между этим происходит?» А у меня вопрос немножко другой. А разве нет разницы при принятии решений, условно говоря, когда вот я сейчас беру стакан, хочу взять стакан, и мы объясняем, что это мозг решил, и когда я выбираю спутницу жизни?

А, это, разумеется, разные вещи.

То есть мы же говорим о свободе воли, во втором случае она принципиальна.

Нет, вот это легко как раз, потому что эта вторая большая по времени или выглядит как большая, вот это да, тут у нас со свободой воли, я думаю, вопросов нет, если она присутствует. Но мы не можем сделать вид, что там, в этом маленьком мире, что там не играет какая-то программа, понимаете, вот там, где миллисекунды, вот что страшно-то.

Хорошо, а когда выбор нравственный, но вот такой, не растянутый во времени? Помните этот замечательный анекдот про советского дипломата, который идет по какому-то там злачному району и внутренний голос говорит: «Заходи в заведение». Советский дипломат говорит: «Нет, не пойду», второй раз, а на третий раз внутренний голос говорит: «Ты как хочешь, а я пошел». Вот здесь есть…

А, вот именно, нет, я понимаю. Во-первых, здесь мы начинаем ступать на очень — у нас нет сложных областей с вами в разговоре, как выяснилось, — на очень такую почву, а именно: у нас одна личность внутри или не одна? Я не намекаю на то, что знают медики и что прямо называется multiple personalities — это, кстати, редко встречается, вот я с психиатрами говорила об этом, это не то что там каждые десять дней они наталкиваются на такого пациента, это бывает редко — редко, но метко, потому что описан пациент, у которого тридцать две, что ли, личности. Что мозг устраивает, вы понимаете, какую он устраивает вещь?

Но я не хочу сюда съехать, а хочу сказать, что в менее трагической ситуации мы же: то вдруг ты себя ведешь как ну не то что как ангел, но как хороший добрый… вдруг в тебе какая-то дрянь такая появляется, когда ты начинаешь себя вести, как совершенно другая личность. Ведь это же есть! Можно, конечно, говорить себе, что этого нет и я не такой, но надо же честно. Это первое. Второе, я думаю… даже не второе, а продолжение первого, там много параллельных процессов идет, поэтому ведь бывает, что ты собираешься делать одну вещь, а делаешь другую, я сейчас не нравственный выбор имею в виду. Ну собирался там, я не знаю, книжку читать одну, это по вашему анекдоту, а пошел… Со мной позавчера это было: пошла я к полке зачем-то, потянулась туда, у меня не было никакой идеи, что я собираюсь оттуда взять, я вынула книжку Поппера, положила ее в сумку и ее читала вчера в «Сапсане». У меня не было этой идеи, понимаете, вообще, мне как бы и незачем, и я ее раньше читала, я не знаю зачем, что меня туда понесло, и когда я ее открыла, я поняла, что это ровно то, что мне сейчас нужно читать, что мне нужно писать сложную статью, и я читала. Дарвин или дарвинизм, возможно, это называется, и свобода воли, я не знала, что вы мне будете задавать такие вопросы, вот это что было? Я же не в сомнамбулическом состоянии туда пошла, но мое сознание в этом не участвовало. Тем не менее рука протянулась, и я эту штуку взяла. Я куда клоню, если мне удастся только сейчас ответить. Вот это опережение решения, вот эти секунды, которые мы видим, может быть, это на эту тему, что на самом деле ты уже принимаешь это решение, оно просто не вышло в сознание. Тут я начинаю сама себя рубить, потому что у нас нет никакой договоренности о том, что такое сознание…

Да, понимаю.

…совсем никакой, потому что если говорить о том, что сознание — это рефлексия, то есть думание о думании, осознавание, что я сейчас делаю, тогда вынуждена сказать, что большинство населяющих землю людей…

…не обладают сознанием.

…им не обладают. На что все-таки мы не согласны, потому что все-таки какой-то тип сознания у них есть, уже не говоря о том, что с этим сочетаются такие вещи, которые тоже очень сложно разделить, потому что есть сознательные движения, есть подсознательные, есть бессознательные, есть неосознаваемые. Вот что мы будем с этим делать со всем?

НАДЕЖДА

У меня была Виктория Ивановна Уколова, наша замечательная антиковед, в гостях здесь, и она меня очень удивила, когда я у нее спросил про надежду, и она говорит: «Надежда — у меня очень сложное отношение к надежде, потому что надежда иссушает или может иссушить, потому что, если вот ты надеешься, надеешься…» Она вспомнила Пандору, которая успела захлопнуть свой этот сосуд, эту надежду или, как греки говорили, тщетную, как бы мы, наверное, перевели, надежду все-таки не выпустила. И вот поэтому у меня еще один такой простой сложный вопрос из серии «что такое вера»: вот что такое надежда и как вы относитесь к этому. Вот надежда — это всегда хорошо?

Я считаю, что надежда прямо связана с верой, очень крепко связана, поэтому, по крайней мере в моем внутреннем пространстве, она не может разочаровывать, не может — в смысле не должна. Не так я говорю! Нельзя себя допустить до той точки, когда ты говоришь: это пустое дело, все равно ничего не выходит, и поэтому надеяться бесполезно. Я считаю, что это плохой ход, надеяться надо всегда, и это не может быть ни безнадежным, ни скучным, это из очень высокого уровня вещь. Не нашего ума дело, вот я как не ученый вам отвечаю или, может быть, как раз как ученый. Есть вещи, которые мы не знаем, мы не можем знать ответ, почему то, на что мы надеемся, не приходит сейчас. Но считать, что не приходит… слушайте, это же не стол заказов: ты пришел, заказал (я об этом часто думаю), заказал — а оно не сбывается, а кто-то что-то кому-то гарантировал, что ли? Не сбывается, значит, не нужно или не дожил, или плохо надеешься. Другие… я могу себе представить, что, если ученые все-таки смотрят некоторые ученые, эту передачу, что они в мой адрес говорят, но это их дело, я не отказываюсь от своих слов.

А вам знакомо чувство, когда кажется, что нет никакой надежды?

Нет, мне оно незнакомо, потому что… То есть я понимаю, о чем вы говорите, мне знакомо это состояние, но после этого следует то, что я сказала уже сейчас: надейся все равно — и может произойти что угодно, и это не нашего ума дело, как это сложится.

Вот когда вы были у Николая Солодникова, там, помните, вы обсуждали тему депрессии в контексте веры и так далее. Я когда это слушал, я вспомнил, такой есть церковный анекдот, как некая дама исповедуется священнику и говорит о том, что у нее уныние, такое ужасное уныние, она не знает, что ей делать, он ей отвечает: «Уныние — это монашеское, у вас депрессия». (Смеются.)

Хороший, да, интересно.

И мой вопрос: а если не как анекдот это рассматривать, это действительно разные вещи, разные состояния: духовное, душевное?..

Если мы поговорим с психиатрами, но не с теми психиатрами, которые, скорее, про психотерапию, а с теми, которые, скорее, про фармакологию, или мы поговорим с теми, кто не психиатры в прямом смысле, но знают биохимию, занимаются такими вещами — я много раз это делала, поэтому я не фантазирую сейчас, — они говорят: «Господи, изменился химический состав, что ты говоришь, адреналин, серотонин…», ну и дальше идет список того, что мы все знаем. То есть получается, что мы стакан, в который, если коктейль собирали, то еще немножко этого плеснем… Здесь неприятность — для них неприятность, с моей стороны, я им предлагаю неприятность, — заключается в следующем: где курица, где яйцо? С чего начинается: с того, что плеснула не туда, или с того, что ты вошел в такое состояние, и оно дало такую химию? И вот если бы здесь такой человек сидел, то мы бы сейчас сцепились, и он бы нашел варианты ответов. Я не биохимик, я не могу это знать, но все, что я знаю — все-таки я нейрофизиолог тоже, — все, что я знаю, говорит, что нет такого простого ответа на этот вопрос. Во всяком случае, если он, не дай Бог, есть, то он меня не устраивает, я ему не верю, этому ответу, что просто химия плеснула. Поэтому уныние или депрессия — это зависит от того, какие очки надел: надел медицинские очки — и тебе надо историю болезни заполнять, там будет называться «депрессия», а при описании этой депрессии может участвовать и слово «уныние».

Понятно.

Но это не синонимы.

Понимаю.

В любом случае я не соглашусь с тем, что это синонимы.

Сейчас модная такая история — выгорание, профессиональное выгорание, и я не знаю, вы с этим сталкивались или нет, она довольно активно обсуждается и среди священников, особенно молодые священники…

Нет, я не сталкивалась.

«Наш мир покатился куда-то, съехал с катушек», — Татьяна Черниговская
Фото Владимира Ештокина

…выгорание обсуждается, что такое выгорание священника. Я, честно говоря, может, даже сказал это с такой нескрываемой иронией, я всегда вспоминаю, я очень люблю перечитывать воспоминания Тимофеева-Ресовского, и у него там есть такая зарисовка про профессоров-невропатологов, которые автоматически делались богатыми, потому что за максимально возможный гонорар лечили от безделья богатых барынь, которые приходили и говорили, что у них там разные состояния и так далее. И, он говорит, лечили они, конечно, только богатых, потому что такие болезни только у богатых барынь и бывали.

Ну да, ты иди, паши поле, и там будет не до уныния тебе.

Да, вот мне кажется, что эта тема выгорания, она отчасти связана — ну работать надо и не будет никакого выгорания. Или все-таки зря я иронизирую, есть такая проблема?

Я склонна иронизировать также, как вы, но за хвост себя все-таки схвачу, потому что все-таки болезни есть, понимаете, и совсем необязательно, то есть химия там есть, ты никуда не можешь деться, и человек, который работает и работает, и много пользы приносит и так далее, он может в депрессии оказаться, ну организм его такой, от тела же мы никуда не денемся.

То есть это все-таки организм, а не то, что он там не видит результатов своего труда, или это все…

Я думаю, что просто это не помещается в одно слово, что там есть и такое, и этакое. Мне сейчас в голову пришел вот какой пример: великий Бехтерев, тот Бехтерев, главный Бехтерев, он же, к нему толпы этих истеричек как раз, про кого вы говорите, эти дамы, и ему буквально чуть ли не на носилках принесли в буквальном смысле барышню, которая, как считали, парализована была, то есть она встать не могла и так далее. И когда ее внесли к нему в кабинет, а он же огромный такой был, с голосом мощным, он на нее стал орать: «А ну немедленно встать! У меня есть серьезные дела, я тут с этими истеричками!» Она встала и вышла. И таких примеров много, потому что это не то, она не притворялась, она сама себе не притворялась, это сложная материя такая, но такой вот удар, тем более ему доверяют, известно, что он великий врач, это же играет все сразу.

А могла не встать? Мог он ошибиться? Могло не сработать?

Теоретически мог, а практически, я думаю, не мог.

То есть, грубо говоря, если бы это была другая, которая бы не встала, он бы по-другому подошел?

Да, у него же много инструментов внутренних.

Да, это не то что он на всех орал, кого приносили?

Нет, конечно нет, это просто яркий пример. Ведь когда в многочисленных книгах медицинских это описано тысячу раз, когда слепнут, а на самом деле это не слепота, глохнут, а на самом деле это не глухота, то есть это не физический ущерб, а как бы закрывается: не вижу, потом что не хочу смотреть (но это я очень грубо и бездарно сказала).

Нет, совсем нет. Понятно.

Так что есть и то, и то, конечно.

Вы рассказывали, на мой взгляд, потрясающий пример, когда в Барселонском театре во время пандемии исполняли концерт, а слушателями или, как сказали бы сейчас, слушателями были более двух тысяч комнатных растений. Я вспомнил, когда-то в нашем журнале «Фома» была статья замечательного лингвиста Марины Андреевны Журинской, она называлась «Самые меньшие братья». Она говорит, что в странах христианской культуры животных называют «меньшими братьями», и, продолжая аналогию, растения мы можем назвать самыми меньшими братьями. И вообще, Марина Андреевна очень любила цветы, у нее всегда было всего много и так далее. Довольно серьезная статья, где она говорит, что вот если посмотреть Библию и тему растений в Библии, то, во-первых, это лучшее украшение райского сада, и это неслучайно, и во-вторых, если посмотреть мировую литературу, то очень часто по отношению героя к растениям можно его распределить на шкале «плохой — хороший», это вот такой, она приводит пример с китайской классической прозой, ну и из других произведений. Вот поскольку мы в теме «Надежда», я вот этот ваш пример, для меня он был как некий пример некоей надежды, это чрезвычайно интересно, у меня даже нет здесь какого-то выраженного вопроса, я просто хотел с вами поделиться.

У Метерлинка есть статья, от которой я, кстати, ожидала… это не статья, это микроэссе такое, которое называется «Разум цветов»… или «…растений», вот жизнь не отдам, либо это, либо это. И я ожидала большего, там больше поэзии, чем можно было бы в данном случае, это первое. Второе: что вы сказали, что человека по шкале определяет «хороший — плохой», тогда очередной жуткий вопрос: кого будем считать хорошим, а кого будем считать плохим? Хороший в каком смысле — добропорядочный гражданин, который…

«Наш мир покатился куда-то, съехал с катушек», — Татьяна Черниговская
Фото Владимира Ештокина

Бюргер.

…да, бюргер, который чистит зубы, когда положено, и обедает по часам, и одевается… что имеем в виду? Но если не ерничать в эту сторону, куда я сейчас пошла, то да, и мы же знаем странные вещи, в английском языке есть даже выражение greenfingers — зеленые пальцы. Это есть люди такие, у меня свекровь такая была, например, она вот что, за какое растение ни возьмется — она не крестьянского совсем дама была образа жизни, наоборот, — вот у нее все росло, вот она просто какую-нибудь семечку возьмет, на балконе всунет в землю, на которой дождя не было, — и у нее все вырастает. Вот есть такие люди, у которых какие-то особые отношения. Если без мистики, я могу сказать, что растения реагируют на то, с кем они живут, эти растения. Вот у одних они засохнут, а у других расцветут. И причем даже если проверяешь, поливаешь одинаково, свет тот же самый, я даже эту игру проделывала: с одного окна на другое, но это моя же комната была, так что это была реакция не на человека, а на соседей-растений, и это же растение, все остальное было одинаково, оно прямо расцвело, и улыбалось, и было счастливо на соседнем окне с другими соседями. Я куда клоню: мы про них мало знаем, ну уж я-то точно, там сложнее дело обстоит, чем мы думаем. И я тут у одного физика прочла необыкновенную вещь на днях, которая мне никогда в голову не приходила: растения первые поняли — а после этого, это было забыто, — как получать энергию из солнечного света, как «есть» солнечный свет, они же питаются светом. Он говорит: нам бы вспомнить… потому что потом пошло что? Потом пошли животные, которые получают ту же самую энергию, но — съев растения, так ведь, уж я не говорю о том, что пошло дальше. И этот физик пишет: «Нам бы вспомнить, как это делается, и тогда атомные электростанции и все остальное из этой серии станут хламом». Интересная вещь.

Интересно, очень интересно.

Растения, которые знают больше, чем мы, вот так из этого следует.

Очень интересно. То есть, возвращаясь к этому концерту, тоже не стоит это упрощать, рассматривать, как символ…

А знаете, что с ними потом, с этими растениями, сделали? Их, вот они там наслушались музыки и их после этого раздали в приюты, в детские дома и так далее. То есть не простое и продолжение было, не то что куда-то они делись, они в правильные места приехали дальше.

Очень интересно. Татьяна Владимировна, хочу поговорить с вами про наших любимых студентов. Я тут как-то недавно в какой-то статье своей небольшой, там в заметке, поиздевался, хотя, может быть, не очень умно все это было, над фразой, которую наши коллеги иногда любят говорить: «Ой, да мы не знаем, кто кого больше учит, мы студентов или они нас». И я, может быть, слишком линейно воспринимая эту фразу, сказал, что это ерунда, если ты считаешь, что студенты тебя больше учат, то ты зря зарплату получаешь, и иди тогда, ошибся профессией и прочее. Тем не менее я понимаю, что там, условно говоря, вопросы студентов, которых в моей практике, к сожалению, мало, мне бы хотелось чтобы их было больше, — это всегда некая возможность, потому что даже если он тебе кажется сначала странным или глупым, это все-таки мысль, до которой ты сам, может быть, не доходил, и это позволяет тебе посмотреть на то, о чем ты 20–30 лет рассказываешь, как-то иначе. Собственно, у меня вопрос в этом смысле такой: а вот вы можете сказать, что вы чему-то учитесь действительно в общении со студентами?

Да, да, несомненно. Мой ответ вам будет, может быть, из двух частей. Во-первых, интереснее, чем студенты, — школьники.

Интереснее?

Интереснее — в этом смысле, в этом смысле. Они еще… они не боятся, ну если, зависит, конечно, от того, где они воспитываются. Они не боятся показать, что они… что они двоечники, так сказать, что они мало знают, у них нет…

Не боятся спрашивать?

Они не боятся спрашивать, и это очень важно, потому что студент, он должен, то есть теоретически я могла ответить: иди и читай учебник. В общем, здесь какая-то разница есть. Это первое. Второе: и поэтому у них незамутненный взгляд, они не обвешаны гирями общепринятых знаний, мало учились еще, и это в данном случае хорошо. Я, разумеется, согласна с тем, что вы сказали, но есть вторая сторона, и вот эта вторая сторона. Во-вторых, и это уже относится не только к детям, но и к студентам: ты, глядя на них, смотришь в будущее, планета будет населена этими людьми, так ведь?

Но вот вы с надеждой смотрите на это будущее или со страхом?

Нет, я со страхом, я с тревогой, я со страхом. Потому что мы не знаем, естественно, мы не можем знать, кто из них кто. Ну вот, скажем, я выступала в одной гимназии, там девочка маленькая встала, и я очень жалею, что не записала, надо было записать ее имя, возможно, это Нобелевский лауреат будущий, она сказала: «Вот все сейчас говорят, что скорость такая большая, что так меняется все быстро, а скажите, есть ли предел увеличения скорости?» Боже, что она спрашивает? Ну как бы сколько можно ускоряться, ну хорошо: ездили на осле, потом машины, ракеты, ну и что, и куда мы несемся? Я даже ее дальше стала спрашивать: «Вы имеете в виду физическую скорость, механизмов, или всё?» Она имела в виду всё. Вот мы все время говорим: это мы теперь делаем быстрее, вот книгу — если раньше по всем библиотекам ты ее ищешь и все равно не находишь, и она где-то есть, ты не знаешь где, теперь ты в Интернете пальцем тычешь, и через секунду она тебе вылезает. А зачем? — вот мой вопрос. Мы куда разогнались, мы что хотим успеть такое и почему мы считаем, что мы больше успеем с большой скоростью? Может быть, мы больше успеем с меньшей скоростью.

У Юрия Михайловича Лотмана в одной из лекций есть (которого вы хорошо знали) есть мысль о том, что… он рассуждает в категориях техники и культуры, и он говорит, что, когда появляются информационные, какие-то технологические вещи, которые должны сделать коммуникацию проще, они в действительности в начале отбрасывают назад, потому что техника еще не стала культурой. Вот у меня как раз вопрос и в связи со скоростью: мне кажется, что мы пришли в такую фазу развития цивилизации, что техника не успевает стать культурой, в этом опасность.

Да, она… поезд типа «Сапсан», где я живу, он с огромной скоростью несется, и из окон выкидывается, из этого «Сапсана» условного, выкидывается, что уже устарело, от Петербурга до Бологого, он свою жизнь уже прожил, этот объект, мне его не надо знать. Я хочу понять: а мы вот это зачем все делаем, вот для чего эта страсть к новому? Хорошо, у меня есть еще бабушкины вилки и ложки, я почему их должна заменить, в «Икею», светлой памяти, пойти и купить обязательно, вот почему такая идея поменять, поменять?

Зачем нам четырнадцатый айфон, если я со своим одиннадцатым до сих пор не разобрался и не знаю, что он может.

Когда я предыдущий, один из предыдущих телефонов — я на него наступила и ему пришел конец, и я пришла покупать новый, я им сказала простую незатейливую вещь: «Мне нужен телефон. Мне не нужно, я не хочу, чтобы он пек блины в масленицу, чтобы он вылетал в космос, чтобы он вступал со мной в философские беседы — вот этого ничего не надо». А они говорят: «А таких больше нет», вот ведь в чем фокус-то, понимаете? «Мы новый мир построим, а старый в пух и прах». И это, кстати, интересный философский вопрос: почему нужно как можно скорее отбросить — «и отряхнем ее пыль с наших ног», почему, откуда эта идея, что все старое никому не нужно? Вот когда ты смотришь… Почему классика, я последнее время думаю, почему классика — это классика? Потому что человек не меняется. Вот все, что у Шекспира было, есть и сейчас, все, что было у древних греков, есть и сейчас, имена другие, платья другие, скорости другие, а человек все тот же: есть жадность, есть ревность, есть зависть, есть самопожертвование, есть героизм. Все было всегда, интересно, кстати, почему?

У Лотмана есть мысль о том, что во все времена люди любили, ненавидели, но, он говорит, они всегда это делали по-разному.

А, это да.

То есть в чем-то человек все-таки меняется.

Ну конечно, он меняется и он… Почему у каждого американца есть психоаналитик? Почему психоаналитик будет последний человек, к которому я прибегну, об этом не может быть и речи. Я не говорю, что они плохие, что они не приносят никому пользы, но… это на другую тему, это говорит о том, что ты не можешь выдержать это внутреннее напряжение, внутренний разлад с собой, внутренние вопросы и тогда тебе нужен собеседник, ты сам себе больше не собеседник, не получается. И тогда что? Тогда это друзья-подруги, вот, кстати, у меня это не срабатывает, тогда это духовник, кому повезло, или, если это другой тип культуры, то тогда это то, о чем мы говорим. Там у него, я не знаю, мизинец все время чешется — вместо того чтобы понять, может, там спиртом протереть, он идет, чтобы у него за бешеные деньги копались в душе, он все расскажет, это эксгибиционизм такой, вот это все вот это выложить. Поэтому… ну да, другое, но другое настолько другое? Это одежды другие, уже я имею в виду одежда как метафора, или почему это страсть… страсть к разрушению, почему идет деструкция такая, почему непременно ворваться в храм и там сплясать? Вот интересно мне просто, у них что в голове? Я хотела сказать: «и в душе», но я не уверена в наличии таковой там. Но почему, почему это такая… разрисовать каждую стену… Что происходит? Что-то происходит, конечно, в датском королевстве беда какая-то идет.

Вот, может быть, отчасти в продолжение, Татьяна Владимировна. Вы пишете о коммуникативных ямах, и, если я правильно понял, это я когда кого-то на работу принимаю, всегда говорю, что я автор одного, но, по-моему, неплохого афоризма: «Все проблемы в жизни из-за подразумеваемых вещей», мы поговорили вот так.

Очень точно, да.

«Наш мир покатился куда-то, съехал с катушек», — Татьяна Черниговская
Фото Владимира Ештокина

А вот эти коммуникативные ямы — они вообще преодолимы, мы вообще можем надеяться на какое-то понимание?

Есть ситуации, которые… их нужно вскрыть, их нужно раскопать. Вот я, знаете, когда такие вещи, ну я же все-таки действующий профессор, я со студентами когда… Если у вас заноза в пальце, то ее надо вынуть, притом что вынимать ее неприятно и больно, но если ее не вынуть, то может случиться гангрена, она распухнет, заражение крови, там бог знает что будет. «Вынимать занозу» нужно. Если не проговорить какие-то ситуации, другой вопрос: как узнать, что заноза? Ну как бы чутьем, вот вижу, что что-то он другое думает, мы думаем, что мы говорим об одном и том же, мы думаем, что он понимает, что я имел виду, ну вот ваш пример, а на самом деле нет, значит, эта ситуация требует разговора. Между прочим, есть специальность такая, и я однажды была при таком, модераторы они называются, это люди-конфликтологи, которые разрешают конфликты до суда, так сказать. И очень интересно, я никогда не думала об этом, оказывается, что там, скажем, два брата, вот это я конкретный пример приведу, там родители умерли, осталось какое-то наследство, не то что какое-то невероятное, но все-таки наследство. И они не просто поругались, а они разошлись так, как будто они злейшие враги. Я уж не знаю, не буду врать, я не помню, почему они вышли на человека, который попытался эту историю раскрыть, и вот этот человек крутил-крутил, и вдруг один из этих братьев говорит: «Ты мне хоть бы стул отдал отца, вот этот стул, я в детстве на этом стуле играл, отдай мне этот стул и забудем эту историю». Понимаете, какая вещь, то есть это глубже находится, вопрос был не в том, сколько рублей, долларов или картин кому перейдет, это не был этот вопрос. Это был внутренний, что он меня настолько презирает, этот мой брат, что он мне даже это, настолько он меня не знает, он мог бы понять, что этот стул для меня — это все детство. Понимаете, куда я клоню? Поэтому человек, который в состоянии занозу-то вынимать, он нужен, потому что участники могут о ней не знать, вот в чем фокус. Поэтому на ваш вопрос, вот эти коммуникационные ямы преодолимы, они, я не уверена, что до самого дна, но для того чтобы жить все-таки можно было, а не убивать друг друга каждую минуту, — да, преодолимы, но это требует работы, и это в том числе больная работа.

Дорогая Татьяна Владимировна, очень не хочется комкать наш разговор, много тем, у меня много осталось вопросов. Я предлагаю сейчас здесь остановиться и на остальные темы поговорить в следующий раз. Спасибо!

Дорогие друзья, мы не прощаемся, мы ставим не точку, а запятую, и ровно через неделю мы продолжим разговор с Татьяной Владимировной Черниговской.

Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (29 голосов, средняя: 4,93 из 5)
Загрузка...
12 октября 2022
Теги:
Поделиться:

  • Нина
    Нина1 месяц назадОтветить

    Разговор очень понравился. Вначале я посмотрела передачу "Парсуна", сейчас внимательно прочитала, можно сказать, интервью с Татьяной Черниговской. Затронуты большие серьезные вопросы о внутренней жизни, коммуникации, возможности дальнейшего существования человека, каким его задумал Творец и т.д. Отдельное спасибо за вопросы ведущему Владимиру Легойда. С надеждой жду продолжения...

  • Елена
    Елена1 месяц назадОтветить

    Спасибо за этот разговор! Глубокий, тонкий, обширный.

Отменить ежемесячное пожертвование вы можете в любой момент здесь