Принесли носилки. Подошедший сотрудник НКВД сказал:
— Ну, давайте будем класть.
А сам вполголоса спросил у Федора:
— А как же вас брать?
— А вы вот так сделайте руки, — он показал, — в замок, и перекиньте мне за голову. А второй за ноги пусть держит.
Ноги у Федора не гнулись, были как палки, но чувствительности не потеряли.
Один из них подхватил его за ноги, но, сразу почувствовав огромную силу подвижника, от испуга вскрикнул и бросил Федора. Подбежала Евлалия, подхватила ноги брата и закричала на них:
— Изверги! Что вы делаете над больным человеком? Что у вас за спешка такая?
— Не волнуйся, — с любовью, утешительно произнес Федор, — тебе вредно волноваться.
Наконец положили его на носилки. Он помолился и сказал:
— Дорогие мои, мамочка и сестра, не ждите меня и не хлопочите; вам все равно правды не скажут. Молитесь. Не плачьте обо мне и не ищите!
* * *
Мученик Феодор родился 13 февраля 1895 года в городе Тобольске Тобольской губернии (ныне Тюменская область. — Ред.) в семье мещан Михаила Васильевича Иванова и его супруги Елизаветы Алексеевны, урожденной Переваловой, и 17 февраля был крещен в Михайло-Архангельской церкви священником Михаилом Доброхотовым с наречением имени в честь великомученика Феодора Тирона, память которого праздновалась в тот день. Отец Федора работал курьером и сторожем в архиве Тобольского губернского правления и подрабатывал шитьем мужской одежды. Благочестивая семья Ивановых была известна в городе тем, что помогала нуждающимся. Нередко они брали на себя расходы за похороны безродных. Делу милосердия служили впоследствии и дети Ивановых. Сестра Федора, Евлалия, в течение многих лет оказывала помощь старикам в доме престарелых. Их гостеприимный дом всегда был открыт для священников во время гонений на Церковь. Между членами семьи были отношения сугубо христианские, а вера в Бога помогала им переносить испытания.
В 1911 году Михаил Васильевич умер, и на руках Елизаветы Алексеевны осталось десять детей, младшему из которых еще не было года. Чтобы прокормить семью, Елизавета Алексеевна поступила на работу в архив на место почившего мужа и дополнительно подрабатывала рукоделием.
С детства Федор прислуживал в тобольском соборе, нередко он оставался ночевать в холодном храме и оттого часто простужался. В тринадцать лет он заболел суставным ревматизмом и через год стал инвалидом, получив паралич ног. Восемь лет Федор сильно страдал от болей, которые переносил со смирением и кротостью, никто никогда не слышал от него грубого или сказанного с раздражением слова.
Во время торжественной канонизации митрополита Тобольского и всея Сибири Иоанна (Максимовича) 9 июня 1916 года Господь освободил его от изнурительных болей. На богослужении присутствовало множество народа — архипастыри, духовенство и собравшиеся со всех концов России паломники; во время пения «Хвалите имя Господне...» Федора приложили к святым мощам, и с этого часа боли в ногах у него прекратились, хотя ходить он по-прежнему не мог.
За глубокую веру в Бога и любовь к людям народ почитал Федора как утешителя скорбящих, рассудительного советника и безотказного молитвенника, к нему приходили архипастыри, священники и монахи. Иной раз в соборе шла всенощная, начиналось елеопомазание, епископ помазывал елеем сколько-нибудь человек, и его заменял священник, а он уходил к Федору, помазывал его, а затем и всех, кто в это время находился в доме.
Подвижник был неравнодушен к духовному состоянию своих близких. Когда его сестры собирались пойти в храм, он их наставлял: «Вы уж ни на кого не смотрите, только молитесь. А придете и мне всё расскажете, какой Апостол, какое Евангелие читали». «И мы стоим, в храме не шелохнемся, боимся слово пропустить», — вспоминала сестра Евлалия.
За домом, где жил Федор, власти следили и если узнавали имена тех, кто к нему ходит, то начинали их преследовать. Поэтому, в конце концов, верующие стали посещать его ночью, стараясь это делать незаметно. В 1920-х годах Евлалию вызвали в ОГПУ и потребовали, чтобы она оклеветала брата; ей угрожали, на нее кричали, наконец, приставили к ее виску револьвер, требуя подписать лжесвидетельство. Но она, понимая, что от ее поступка зависит и ее временная, и ее вечная жизнь, лжесвидетельствовать отказалась. Представители властей потребовали от подвижника, чтобы он перестал принимать народ. «Но разве я могу запретить или выгонять людей», — отвечал он. И люди по-прежнему продолжали к нему приходить.
Многие обращались к Федору за помощью и поддержкой, особенно после того, как в начале 1930-х годов было арестовано почти всё духовенство в округе; к нему приходили и ему писали не только миряне, но и монахи, священники, архиереи — как местные, так и ссыльные, и среди них находившийся тогда в ссылке в Тобольске архимандрит Сергий (Сребрянский) (преподобноисповедник Сергий (Сребрянский; 1870–1948); память 23 марта / 3 апреля. — Ред.), духовник Марфо-Мариинской обители в Москве.
В 1937 году Тобольский окружной отдел НКВД начал массовые аресты среди населения. За один месяц было арестовано более ста тридцати человек, среди которых были и священники, и миряне. В августе представители властей предупредили Федора, что если к нему не перестанут ходить люди, то они его арестуют, но он по-прежнему никому не отказывал.
Вскоре сотрудники НКВД пришли к нему с обыском, были изъяты книги и переписка. Вечером того же дня его навестила сестра Евлалия с мужем Геннадием. Федор был, как обычно, радостен и спокоен.
— У тебя сегодня кто-нибудь был? — спросила Евлалия.
— Были. Они очень скоро снова придут. Да что на них внимание обращать, — ответил Федор.
Сотрудники НКВД действительно пришли через несколько дней.
— Кто дома есть? — спросил один из них.
— Все дома, — ответила Евлалия.
— И хорошо. Федора Иванова мы забираем.
Евлалия прошла в комнату к брату, сотрудник НКВД вошел вслед за ней.
— Федя, вот здравствуй. Гости к тебе понаехали, — сказала Евлалия.
— Ну и что же, я всегда рад гостей принимать, — ответил подвижник.
— Мы вас забираем, — сказал сотрудник НКВД.
— Ну что же, раз у вас есть такое распоряжение, то я подчиняюсь власти.
Все эти годы Федор лежал в постели в длинной рубахе, и мать его, Елизавета Иванова, пошла за единственным у него, приготовленным на случай смерти костюмом, но сотрудник НКВД ее остановил:
— Не понадобится, не нужен будет.
Федора поместили на носилки. У Евлалии была шапочка красная, вроде берета. Федор сказал ей:
— Ты дай мне свою шапочку. Я хоть красный цвет не больно люблю, но пускай это будет на память, насколько этой памяти хватит.
Он надел шапочку, и его увезли в тюрьму. В камере Федора положили лицом к стене, чтобы он никого не видел, и запретили ему разговаривать.
Евлалия с мужем Геннадием в течение несколько дней носили передачи в тюрьму, но вскоре Геннадий Хилков был арестован и 10 ноября 1937 года расстрелян в Тобольске.
В тюрьме Федора ни о чем не спрашивали, на допросы не носили и в камеру к нему следователь не приходил. И никого из ста тридцати шести, арестованных в одно время с Федором, не спрашивали о нем. Всё обвинение основывалось на характеристике, которую дал лежащему без движения подвижнику председатель Тобольского городского совета, в которой было написано, что он «является фанатиком-религиозником, квартира которого является очагом, готовящим подготовку к вооруженному восстанию против советской власти, в чем принимал активное участие и сам Иванов, на квартире у себя хранил и распространял листовки, призывающие к восстанию, устраивались нелегальные совещания в квартире Иванова, куда приходили: священник кладбищенской церкви, монашки и ряд других враждебно настроенных к советской власти людей. Иванов имел и имеет переписку <...> переписка проводится по вопросу подготовки к бандитскому восстанию против советской власти.
Сам Иванов выдает себя за святого, под видом чего к нему приходят служители культа и всякая контрреволюционная банда, устраивали там совещания по вопросу подготовки к вооруженному восстанию и свержению советской власти. Иванов является непримиримым врагом советской власти». Никакой переписки и никаких доказательств его виновности к делу приложено не было.
11 сентября 1937 года тройка при УНКВД по Омской области приговорила подвижника к расстрелу. Феодор Михайлович Иванов был расстрелян в Тобольской тюрьме и погребен в общей могиле на тюремном дворе.
