В тот день всё пошло не так с утра. Сперва я разбила любимую кружку, потом куда-то завалился пропуск в школу, и я едва не опоздала на занятия, пока его искала. А под вечер мы поссорились с подругой из-за какой-то вещи, которую по-разному понимали.
Я сидела на подоконнике, прижавшись лбом к стеклу, на дворе медленно сгущались серые сумерки. В такие моменты, когда грустно, кажется, что мир сужается до размеров твоей комнаты. И вдруг — знакомый звук — громкое ровное урчание. Папина машина.
— Едем, — папа заглянул в дверной проем моей комнаты. Он даже куртку снимать не стал. В его глазах, обрамленных усталыми морщинками, горел какой-то мальчишеский веселый огонек, такой, от которого сразу перехотелось реветь в три ручья.
— Куда? — я всё еще сидела, съежившись на подоконнике.
— Неважно.
Дворники лениво размазывали по стеклу первые капли дождя, в магнитоле, чуть шипя старой кассетой, негромко зазвучала «Спокойная ночь» Виктор Цоя. Папа барабанил пальцами по ободу руля и подпевал. Я сидела сзади и смотрела, как в желтом свете фар летит дорога. Мы не договаривались ехать далеко, план был простой: заправиться до полного и обратно домой. На заправке папа залил бак, купил две шоколадки, хлопнул себя по карманам, словно что-то вспоминая, и сказал:
— А поехали дальше?
— А мама? — я уже откусила уголок плитки, и шоколад таял на языке, стирая тревогу дня.
— Мама знает.
Я тогда не знала, что он звонил ей с заправки, пока я выбирала между «Алёнкой» и батончиком, и что мама сказала: «Конечно, езжайте, она вчера всю ночь не спала, переживала из-за чего-то».
И мы поехали сквозь ночь. За окнами проплывали черные провалы леса и редкие квадратики окон в спящих деревнях. Я представила, что за каждым таким квадратиком кто-то пьет чай или смотрит телевизор, а мы проносимся мимо, как невидимые путешественники во времени. «Любэ» пели про реку и берега, потом и салон затопило мощным риффом «Алисы». Папа сделал громче, стало весело.
Посреди ночи я проснулась от того, что машина остановилась и папа вышел. Выглянув в окно, я увидела, что он стоит, запрокинув голову, смотрит куда-то вверх, туда, где обрывалась дорога и начиналось поле. Я скорее вылезла следом, поежившись от сырой прохлады, и замерла.
Звёзды, крохотные яркие бусинки, рассыпались по небу. Вокруг ни огонька — только поле, свежий ветер, тишина, в которой не было слышно ни машин, ни города, ничего и никого. Только папа и я. Папа оперся на капот, я сорвала травинку, мы стояли одни, в пустом поле, завороженные звездами.
К утру мы развернулись обратно: папе нужно было на работу, мне — в школу. Домой вернулись засветло, пахнущие полем, свободой и счастьем. Мама уже пила чай на кухне.
Сейчас, спустя много лет, стоит мне услышать папину музыку, как я снова оказываюсь на том пассажирском сиденье, снова вижу капли-звёзды на стекле, чувствую запах шоколада и знаю: что бы ни случилось, всё поправимо, просто иногда нужно проехать пару сотен километров ночью, чтобы найти утро.
