Роман «1984» Джорджа Оруэлла, вышедший в 1949 году, — самая известная антиутопия. Он издан огромными тиражами, переведен на 65 языков, многократно экранизирован. Его подробнейшим образом исследовали, буквально разбирали по косточкам. Что нового можно о нем сказать? Возможен ли взгляд с какого-то иного ракурса? Попробуем разобраться.
Послушать подкаст:
О чем не будем говорить
С самого начала обозначу рамки обсуждения. Я не буду говорить об идеологическом посыле, который Оруэлл сознательно заложил в текст, о параллелях, которые можно провести с политическими режимами разных стран и в разные эпохи. Не буду вдаваться в обсуждение художественных достоинств книги (хотя ее переводы на русский — это очень качественная проза). Не стану разбираться, что и как повлияло на Оруэлла в процессе создания (замечу только, что, по его же собственным словам, роман Евгения Замятина «Мы» повлиял, и сильно). Все это интересно, важно, но тысячекратно уже обсуждено.
Я попробую взглянуть на мир, изображенный Оруэллом в «1984», с христианских позиций. Это будет своего рода мысленный эксперимент. Представим, что события в нашем реальном мире с начала 1950-х годов пошли так, как написано в романе, и в итоге получилось то, что получилось. Как ко всему этому относиться с христианской точки зрения?
Я сознательно выношу за скобки вопрос, а возможен ли вообще был такой исторический поворот. И не только потому, что история не знает сослагательного наклонения, но еще и потому, что перед нами все-таки не пророчество и не тщательно проработанный футурологический прогноз, а, как пояснял сам Оруэлл, сатира, памфлет. Это не привычный нам реализм, это другой жанр, где цель — не фотографически точное отображение действительности, а рисунок, подчеркивающий наиболее значимые ее (с точки зрения автора) черты. Как в изобразительном искусстве — шарж или карикатура. Да, здраво рассуждая, изображенный в «1984» мир невозможен, но предположим, что он именно таков. Что тогда о нем можно сказать?
Вспомним фабулу
Думаю, нет необходимости подробно пересказывать сюжет романа. Я исхожу из того, что читатель с ним знаком (хотя, возможно, за давностью лет многое и забылось). В сухом остатке: с конца Второй мировой войны история пошла иным путем, в результате мир разделен между тремя постоянно воюющими друг с другом тоталитарными империями — Океанией, Евразией и Остазией. В каждом из этих государств всё очень плохо, никакой свободы даже на уровне личной жизни, не говоря уж о свободе политической или о свободе слова.
Главный герой, мужчина средних лет Уинстон Смит, живет в Лондоне, причем никакой Великобритании давно уже нет, она стала провинцией Океании и называется теперь «Взлетно-посадочная полоса № 1». Уинстон мимикрирует под идейного партийца, но в душе ненавидит господствующую идеологию и предается смутным мечтаниям о том, что когда-нибудь существующий порядок вещей рухнет. Он находит свою любовь, девушку Джулию с примерно такими же взглядами, и далее перед нами любовная линия, выписанная очень тонко, деликатно и психологически достоверно. Но Уинстон с Джулией становятся жертвами провокации самой страшной тамошней спецслужбы, «полиции мыслей», их арестовывают, подвергают чудовищным пыткам — и физическим, и психологическим, в результате чего оба ломаются духовно, отрекаются от своей любви и своей личности, начинают искренно верить в государственную пропаганду.
Значительную часть текста, между прочим, занимают отрывки из придуманной автором книги «Теория и практика олигархического коллективизма», которую, по легенде, написал главный идейный враг Океании Голдстейн, хотя на самом деле, как потом узнает Уинстон, это изготовленная в Министерстве любви фальшивка, чтобы улавливать таких вот несознательных Уинстонов и Джулий. В этой книге (сборнике политологических эссе) детально, логично и убедительно говорится о том, как устроена геополитика на самом деле.
Что там с религией?
Ее там нет. В Океании она вытравлена полностью, стопроцентно. Храмы или разрушены, или перестроены в объекты совсем другого назначения. Даже слово «Бог» под запретом (к примеру, один из эпизодических героев, поэт Амплфорт, арестован и уничтожен за то, что в одном из его переводов со старого языка на новый, искусственно создаваемый «новояз», встретилось это запрещенное слово.
Нет храмов, нет священников, нет Библии и другой религиозной литературы (это, конечно, касается любых конфессий). Там даже нет как таковой атеистической пропаганды — зачем, если не стоит задача кого-либо переубеждать? Стоит другая задача — физически уничтожить всех, кто хоть на йоту отклоняется от предписанной идеологии, так называемого «ангсоца» (ingsoc, английский социализм). Страх и уничтожение всего, что хоть как-то ассоциируется с религией, сделали свое дело, и верующих людей в Океании не осталось.
Это, кстати, еще одно подтверждение, что перед нами именно памфлет, а не футурологический прогноз. В реальности такое невозможно. Уж как боролись с религией в СССР, как с ней боролись испанские и латиноамериканские коммунисты (эти — куда более жестко), а все равно не получилось. Тут стоит упомянуть роман Грэма Грина «Сила и слава» — о том, как в 20-е годы прошлого века запрещали религию в Мексике.
Между прочим, интересно в этом отношении сравнить «1984» с другой очень известной антиутопией, романом Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту». Там тоже показано тоталитарное по своей сути общество, в нем тоже изничтожена религиозная вера. Но разница в том, что у Оруэлла вариант «хард», а у Брэдбери — «софт». В изображенном им мире за религию не убивают, там даже есть храмы, там проводятся богослужения. Но вот так: «Христос стал одним из “родственников” (родственники — персонажи бесконечных сериалов — Прим. ред). Я часто думаю, узнал бы Господь Бог Своего Сына? Мы так Его разодели. Или, лучше сказать, раздели. Теперь это настоящий мятный леденец. Он источает сироп и сахарин, если только не занимается замаскированной рекламой каких-нибудь товаров, без которых, мол, нельзя обойтись верующему». И в обоих романах Библия под запретом — правда, в «451 градусе» ее еще не всю сожгли, еще попадаются отдельные экземпляры, а в «1984» уничтожили полностью и окончательно.
Вообще, мне кажется, Брэдбери, когда писал свой роман (несколькими годами позднее Оруэлла) сознательно апеллировал к «1984». Не то чтобы именно полемизировал, а скорее утверждал: ровно к той же духовной катастрофе можно прийти и другим путем, не столь кровавым, без войн и революций, но последствия будут точно теми же. В «451 градусе по Фаренгейту» есть, на мой взгляд, явные отсылки к «1984». Скажем, брандмейстер Битти — это ведь тот же самый О'Брайен (главный злодей у Оруэлла), только в иной экипировке. Да и сама идея пожарной службы, чья задача — сжигать книги, явно навеяна вот этим: «Охота за книгами и уничтожение велись в кварталах пролов так же основательно, как везде. Едва ли в целой Океании существовал хоть один экземпляр книги, изданной до 1960 года». (Пролами в мире «1984» называют пролетариев, людей физического труда, которые, кстати, составляют большинство населения Океании — Прим. ред).
Но вернемся к роману Оруэлла: Бог там все же упоминается. Вот что говорит в контролируемом приступе откровенности главный злодей, высокопоставленный сотрудник Министерства любви О'Брайен: «Мы — жрецы власти, — сказал он. — Бог — это власть...»
И вот тут мы подошли к сути. Перед нами ключ к христианскому пониманию того, что происходит в «1984».
Бесовщина чистейшей пробы
Изображенный в романе политический строй — нечто большее, чем известный нам из истории прошлого века тоталитаризм. У него другое целеполагание. Тут речь уже не о счастье человечества в настоящем или будущем и даже не о захвате «жизненного пространства» и доминировании одного народа над другими. Тут партия держит власть исключительно ради самой власти. Подчеркну: не ради личной безопасности, не ради удовлетворения личных амбиций, а ради чего-то иного. О'Брайен говорит об этом без всяких эвфемизмов: «Власть — не средство; она — цель. Диктатуру учреждают не для того, чтобы охранять революцию; революцию совершают для того, чтобы установить диктатуру. Цель репрессий — репрессии. Цель пытки — пытка. Цель власти — власть».
И далее фанатичный гимн властолюбию: «Но всегда — запомните, Уинстон, — всегда будет опьянение властью, и чем дальше, тем сильнее, тем острее. Всегда, каждый миг, будет пронзительная радость победы, наслаждение оттого, что наступил на беспомощного врага. Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека — вечно».
Ничего не напоминает? Вот эта доведенная до предела, до абсурда жажда власти, упоение ею? Здесь, конечно, извращение, но не столько даже психическое, сколько духовное. Это упоение своей самостью при полнейшем отчуждении от других людей, эта радость от чужих страданий... «Теперь вам понятно, какой мир мы создаем? Он будет полной противоположностью тем глупым гедонистическим утопиям, которыми тешились прежние реформаторы. Мир страха, предательства и мучений, мир топчущих и растоптанных, мир, который, совершенствуясь, будет становиться не менее, а более безжалостным; прогресс в нашем мире будет направлен к росту страданий. Прежние цивилизации утверждали, что они основаны на любви и справедливости. Наша основана на ненависти».
Думаю, у читателя уже появилось в голове слово «ад». И это действительно так. Идеал, к которому стремится Океания (а Евразия с Остазией ничем здесь от нее не отличаются) — это ад на земле. Ад не в метафорическом смысле, а в совершенно буквальном. Богословски точном. Ад не только как место, но прежде всего как состояние души, в которой нет ни любви к Богу, ни любви к людям, а есть противоположность любви — ненависть, противоположность радости — страдание, противоположность надежде — отчаяние.
Давайте уже назовем вещи своими именами. Это бесовщина чистейшей пробы. Это торжество сатаны — причем здесь, в земном, материальном мире. То есть мир «1984» — это мир, где безраздельно господствует дьявол, где он вытеснил Бога. Партия, захватившая власть в бывшей Америке и бывшей Великобритании, — это не политическая партия в традиционном понимании и даже не заурядная преступная организация, как это не раз бывало в реальной истории. Это сатанистская секта (чего в истории, к счастью, не было). Да, сатанизм — это не форма, а суть. Да, сатанизм может обойтись без перевернутых крестов, пентаграмм и даже вообще без упоминания сатаны.
Хула на Духа Святого
Казалось бы, а это еще здесь при чем? Если в мире «1984» Бог вообще не упоминается, как там возможно богохульство? Ведь обычно о хуле на Духа Святого мы говорим, держа в уме евангельский контекст: Поэтому говорю вам: всякий грех и хула будут прощены людям; но хула на Духа не будет прощена людям (Мф 12:31).
Тем не менее понимать такую хулу можно и расширительно. Человек говорит и делает нечто, вообще не задумываясь при этом о Боге, но переполняющие его чувства точно такие же, как если бы он сознательно хулил Бога.
Почему это происходит? Потому что Бог проявляется в мире не только явно, но и косвенно, опосредованно (что, кстати, бывает гораздо чаще). Когда мы ощущаем красоту природы, красоту человеческой души, радость творчества, любовь, благодарность, надежду, мы в эти минуты, сами того, может, не понимая, ощущаем Божие присутствие. И если кому-то все это отвратительно, если кому-то доставляет наслаждение все это сломать, изгадить, извратить, то это она и есть — хула на Духа Святого.
Именно это не раз происходит на страницах романа. Вот есть, к примеру, эпизодический герой Сайм, коллега Уинстона по Министерству правды. Он беззаветно, увлеченно трудится над созданием искусственного языка, «новояза», лексика и словоупотребление которого делают невозможным независимое мышление, не позволяют выразить любую идеологически невыдержанную мысль. Сайм — глубоко образованный человек, филолог, профессионал высочайшего класса. И свой талант он тратит на то, чтобы искалечить английский язык. Сайм прекрасно понимает, что творит, и испытывает наслаждение от своего занятия. Взять что-то прекрасное, великое — и растоптать, замучить! Здорово же! Здесь тот же самый «сапог, топчущий лицо человека — вечно».
И то же самое делает О'Брайен с Уинстоном — ломает его душу, испытывая огромное наслаждение не только от результата, но и от самого процесса. Превратить умного, тонкого, глубоко чувствующего человека в ту аморфную массу, которой он в итоге становится, — это же так приятно!
Что здесь? Садизм? Нет, больше чем садизм. Обычный садист — психически нездоровый человек, способный испытать половое возбуждение, лишь причиняя кому-то физическую боль. Но здесь возбуждение не плотское, а духовное. И духовность здесь со знаком минус.
Все это совершенно закономерно. Где сатанизм, там и хула на Духа Святого, потому что если человек ненавидит Бога, ненавидит Его творение, Его присутствие в мире, то свою ненависть обязательно каким-то образом проявит, не станет держать в себе. Особенно если знает, что за это ему ничего не будет.
А еще такая опосредованная хула на Духа тешит гордыню, дает человеку ощущение своей значимости. По О'Брайену это особо видно. Перед нами не тупой фанатик, беззаветно верящий в партийные идеалы. Он прекрасно умеет отделять истинное положение дел от лозунгов. Он — один из авторов уже упоминавшейся «книги Голдстейна», которую полиция мыслей подсовывает тем, кого вербует в фейковое «Братство», чтобы потом арестовать и, как там выражаются, «распылить». Сочинение такой книги с прагматической точки зрения совершенно излишне, выявлять «мыслепреступления» можно и без этого. Но ведь так прикольнее! Сказать правду о жизни, позволить себе честность на какое-то время — чтобы потом предать эту правду, продолжить служить чудовищной машине зла.
Да, О'Брайен, скорее всего, атеист, но он прекрасно ведает, что творит. Он не верит в Бога, но он знает о Боге. Понятия добра, правды, милости, любви ему известны, и он сознательно все это растаптывает. Изначально — в своей душе, а потом и в душах своих жертв.
Хула на Духа Святого — непростительный грех, и не потому, что Господь такой вот мстительный, а потому, что хулитель не хочет прощения, не кается, считает, что у него все в полнейшем порядке. И если он в этом убеждении закостеневает, то дело плохо. Это его выбор, и Бог не станет спасать насильно.
Философская заглушка для совести
Люди, захватившие власть и создавшие Океанию (равно как и их наследники), вовсе не дураки. Им, как и всем людям, свойственно стремление иметь стройную, непротиворечивую картину мира — причем такую, в которой все их действия (с нашей, читательской точки зрения, извращенные и преступные) были бы оправданы. Им нужно такое мировоззрение, которое затыкало бы голос совести. Легко сказать себе «цель власти — власть», но что делать со своим умом, в котором рождаются неудобные вопросы?
И такое мировоззрение у Партии (точнее, у высшей касты, так называемой Внутренней Партии) есть. Это разновидность солипсизма, которую О'Брайен называет «коллективным солипсизмом». Солипсизм — это философское учение, отвергающее реальность. Ничего нет! Есть лишь мое сознание (причем только сознание, без тела), в котором рождаются мысли — например, о том, что существует материальный мир, существуют козы, розы и морозы... а также вы, читающие эту статью. Вас на самом деле нет, да и статьи нет, а есть только я, которому воображаетесь и вы, и статья, и всё остальное.
Это классический солипсизм. Он неопровержим логически, потому что любое опровержение можно счесть очередной игрой ума. Того самого ума, которому всё это грезится. Но у О'Брайена немножко другое, здесь не классический солипсизм, здесь реальностью признаются только люди, точнее их сознания. А весь внешний мир — это действительно иллюзия, «глюк», но не индивидуальный, а коллективный. То, что мы коллективно придумали, то и будет реальностью. Нет ничего невозможного, надо только захотеть всему коллективу. Ну, как водится, в лице своих лучших представителей. «Если бы я пожелал, — сказал О’Брайен, — я мог бы взлететь сейчас с пола, как мыльный пузырь».
Именно этим Партия оправдывает подчистку прошлого (когда вносятся изменения во все письменные источники, чтобы привести их в соответствие с текущим политическим курсом). Нет на самом деле никакого прошлого, считают они. Прошлое таково, каким мы хотим его видеть.
Объективной истины не существует, истинно то, что мы в данный момент приняли за истину. Если мы считаем, что Земля плоская, она будет плоской. Если решили, что лучше бы ей стать шаром, она, подчиняясь нашей воле, станет шаром.
Прекрасная философия! Очень удобная. Отметающая все неудобные вопросы, потому что неудобные вопросы — это когда к нам в мозг стучится объективная реальность. А если ее, реальности, нет, то и вопросов нет.
Но мало того! Этот «коллективный солипсизм» дает человеку самое главное — то, что человек ищет в религии. А именно — способ преодолеть смерть. Все очень просто — нужно лишь отказаться от собственного «я» и мысленно отождествиться с Партией. «Неужели вам непонятно, что смерть индивида — это не смерть? Партия бессмертна», — говорит О'Брайен.
То есть вот он, путь к бессмертию! Не в загробном мире, а в этом! Надо всего лишь перестать быть собой и стать частичкой, клеточкой этого сверхчеловеческого организма, Партии! И это становится возможным именно благодаря «коллективному солипсизму», а также его главным инструментам: двоемыслию (когда человек приучается искренне верить в абсолютно противоположные вещи) и новоязу (в котором сама мысль о личности, об индивидуальности не может быть артикулирована, а потому не может и стать мыслью).
Личность без вечности — или вечность без личности?
Здесь смыслообразующий конфликт романа: Уинстон и Джулия — это, можно сказать, «личность без вечности», а О'Брайен — «вечность без личности». Уинстон и Джулия сумели, несмотря на чудовищное давление государственной идеологии, сохранить себя, они пытаются видеть окружающую реальность своими глазами, отрешиться от навязываемых стереотипов. Они и себя, и друг друга воспринимают как личностей, как нечто, имеющее безусловную ценность, и в этом они, сами того не зная, довольно близки к христианскому миропониманию. Но как все это хрупко, как временно! Они и сами осознают хрупкость своего счастья, они постоянно думают о том, что в любой момент всё может разбиться (что, собственно, и происходит). И у них же нет никакой надежды на посмертное бытие, на то, что их любовь продлится в вечной жизни, пускай здесь, на земле, их «распылят»!
И в противовес этому — «вечность без личности» О'Брайена. Вечность земная, не потусторонняя. Он же верит, что Партия будет существовать вечно — десятки, сотни, тысячи лет (вряд ли заглядывает вперед на миллиард). И пока будет существовать Партия, будет существовать и он, ее частица, пускай тело давным-давно сгниет и на могиле лопух вырастет. Это же реально действует, это снимает (ну или существенно ослабляет) страх физической смерти.
Иначе говоря, это у него работает, причем весьма эффективно, психологическая защита. Но за мнимое ощущение бессмертия надо платить — платить отказом от своей личности, от своих мнений, настроений, ощущений. Надо постоянно себя контролировать, постоянно давить в себе всё то, что отклоняется от «генеральной линии». Чем-то это напоминает монашескую аскезу, только с другим знаком. Монах подавляет свои низшие, темные проявления, чтобы развивать высшие — любовь к Богу и к людям. О'Брайен, наоборот, подавляет в себе образ Божий. Фактически перед нами духовный суицид. Он убивает не тело свое, а душу. С христианской точки зрения — лишая себя настоящей Вечности.
Но если нам предлагают способ добиться бессмертия — значит, нам предлагают религию! Это же основа любых, самых разных верований, от грубого шаманизма до христианства: смерть — не конец всему, а переход в какое-то иное состояние, и есть способы как-то повлиять на свою загробную судьбу. И значит, подлинное мировоззрение этой самой «внутренней Партии» — религиозное по своей сути.
Я напомню, что пытаюсь смотреть на мир «1984» глазами христианина. А как христианин, я считаю, что за любой религией стоит опыт общения с какой-то сверхъестественной реальностью. В любой религии есть определенный процент человеческой выдумки, подчас очень большой, но нигде, никогда он не равен ста. Поэтому и вот эта тайная, известная только членам «внутренней Партии» (да и то, видимо, не всем) религия не только плод ума циничных интеллектуалов типа О'Брайена. Она вдохновлена нечеловеческими силами. Какими? Теми, кому очень нужен ад на Земле.
Бога нет
А вот чего в мире «1984» нет, так это Бога. Не только в явном виде, но даже в опосредованном, то есть в таком ходе событий, где можно усмотреть Его Промысл. Дьявол опосредованно там есть, а Бога — нет. Уинстону, оказавшемуся в полной власти О'Брайена, ничто не помогает свыше. Его дух сломлен, его личность раздавлена, но не потому, что он сам в этом виноват. Это не следствие его грехов, не результат неправильного использования своей свободы. Его сломали просто потому, что он не имеет никакой метафизической защиты. Не из-за своего неверия, а потому что просто некому ему помогать.
Все, за что он держится, — это смутные представления о человеческом достоинстве, о существовании объективной истины. «Нет. Я просто верю. Я знаю, что вас ждет крах. Есть что-то во вселенной, не знаю… какой-то дух, какой-то принцип, и вам его не одолеть». Но посыл «2 х 2 = 4» его не спасает, этого слишком мало, чтобы справиться с бесовскими аргументами О'Брайена.
Напомню, мы обсуждаем не реальную историю, а книгу, художественное произведение. Я не знаю, что думал Оруэлл о религии, но он сознательно построил в романе такой мир, где Богу нет места. В этом, кстати, еще одно отличие «451 градуса по Фаренгейту» от «1984». У Брэдбери в его романе Бог хоть и опосредованно, но все же действует.
Итак, мир с дьяволом, но без Бога. Мир, который с христианской точки зрения ужасен именно этим своим метафизическим наполнением. В нашем реальном мире бывали (и до сих происходят, и будут происходить) чудовищные вещи. Оруэлл ведь, описывая пытки в Министерстве любви, ничего не выдумал, все взял из жизни. Но в жизни, кроме свинцовых мерзостей, есть Бог, есть Его Промысл о каждом из нас, есть Его поддержка, которая со стороны может казаться незаметной, но которую страдающие люди очень даже ощущают, и это помогает им не сломаться.
Впрочем, в романе Оруэлла я вижу еще один смысловой уровень. Тот смыслообразующий конфликт, о котором я упоминал выше — противоречие между «личностью без вечности» и «вечностью без личности», присущ каждому человеку, безотносительно страны, эпохи и прочих обстоятельств места и времени. Оруэлл изображает этот конфликт предельно резко, показывает в чудовищных декорациях тоталитарной Океании, доводит его до высшей степени — и может показаться, что такое бывает только там, где свирепствует Министерство любви, где людей с легкостью превращают в лагерную пыль.
Но нет, все то же самое, пускай и в менее ярких формах, происходит с кем угодно, где угодно и когда угодно. Сплошь и рядом возникают ситуации, где перед тобой встает выбор: или сохранить свою личность, остаться верным своим ценностям, своему восприятию жизни, рискуя потерять всё и вся — или плыть по течению, принять правила общей игры, выбрать спокойствие и безопасность, но ценой отказа от себя, ценой искреннего слияния с тем, что тебе чуждо.
Это ведь не только про политический выбор. Это про что угодно: про дела романтические и семейные, про карьеру, про творческую самореализацию, про отношения с друзьями и так далее, и тому подобное. В самых, казалось бы, житейских обстоятельствах все равно возникает дихотомия: или «личность минус вечность», или «вечность минус личность». Можно не задумываться глубоко обо всем этом, можно поступать интуитивно, но выбор-то все равно делается, даже если он не отрефлексирован. И противоречие между двумя этими альтернативами кажется неразрешимым.
Однако для христианина решение есть. Потому что Бог — это и Личность, и вечность, то и другое в Нем соединяются. Поэтому если ты ищешь прежде всего не свою волю, а Божию, если ты смотришь на происходящее в перспективе вечной жизни, то и личность сохранишь, и в вечность войдешь. Важно не то, что будет происходить с твоим телом здесь и сейчас, а то, что будет с тобой в новой жизни — в той, которая придет на смену всему нынешнему миру. То есть противоречие снимается. То есть смыслообразующий конфликт романа — это смыслообразующий конфликт человеческой жизни. И только христианство его разрешает.
Да, будет трудно, да, иногда страшно, да, на этом пути неизбежны страдания. Но в финале — вечная радость общения с Богом и со всеми, кого ты в земной жизни полюбил. Без потери личности, а, напротив, — в максимальном ее раскрытии.
У героев романа, Уинстона и Джулии, такой надежды не было. А у нас есть.
