То любящий Отец, то строгий Судия. Как Бог ко мне относится на самом деле?

Вопрос читателя:

«Когда я читаю Евангелие, молитвы и богослужебные тексты, я вижу два разных образа Бога. В одних местах Он предстает как строгий и непреклонный Судья, перед Которым страшно за каждый грех. В других — как милостивый Отец, Который все прощает и покрывает человека любовью. У меня возникает внутренний разрыв: каков Бог на самом деле — суровый или милосердный? Как сочетаются правосудие и любовь? Есть ли у Бога справедливость в привычном нам смысле или Его отношение к человеку устроено иначе?»

Ответ священника:

Вначале разберемся с тем, что такое справедливость и возможна ли она в Боге. Справедливость — одна из базовых категорий современного общественного устройства, да и нашего сознания в целом. Она лежит в основе наших представлений об отношении людей в семье, обществе, государстве и мире в целом. Наиболее наглядно принцип справедливости выражен в государственном законодательстве, общественном устройстве и системе правосудия. Считается, что если человек является законопослушным гражданином, добропорядочным членом социума и исправно платит налоги, то может рассчитывать на защиту своих прав и свобод. Проще говоря, если он делает добро, то получает в ответ добро, если творит зло, ему воздается соответствующим наказанием.

Вместе с тем на практике справедливость часто имеет весьма субъективное измерение. Это касается как больших и малых социальных групп, так и отдельных индивидуумов. Например, наемные работники и профессиональные союзы могут считать условия труда и размер заработной платы несправедливыми и требовать соответствующих изменений, а работодатель — тоже с позиций справедливости — возмущаться их требованиями. В повседневной жизни люди сплошь и рядом жалуются на несправедливость со стороны родственников, коллег по работе, начальства, чиновников и т. д. При этом свои поступки они считают исключительно справедливыми, с чем их родственники, коллеги, руководители и чиновники, со своей стороны, далеко не всегда согласны.

Справедливость нам необходима. Даже понимаемая подчас очень субъективно, она служит своего рода камертоном, который задает тон и ритм жизни общества. Однако если стандартный музыкальный камертон всегда издает ноту «ля» первой октавы, то камертон справедливости в различные исторические эпохи звучит по-разному. В древних законодательствах за членовредительство часто следовала смертная казнь. Это считалось справедливым. Потом на смену пришел принцип талиона — око за око, зуб за зуб. Сегодня во многих государствах смертная казнь вообще не применяется, а самым тяжелым и при этом справедливым наказанием считается пожизненное заключение. Получается, что справедливость даже как базовая общественная настройка всегда очень субъективна, ее понимание и выражение зависит от времени, места, культуры, уровня технического прогресса, степени гуманизации общества и других факторов.

Что это значит? То, что справедливости как неизменной, высшей и универсальной категории не существует. А значит, пытаться применить понятие справедливости к Богу — труд напрасный. Почему? Потому что если что-то существует как некий незыблемый, вечный и универсальный принцип, то он непременно находит свое высшее выражение в Боге. Таким принципом является, например, любовь.

Именно в этом смысле преподобный Исаак Сирин предостерегал от того, чтобы переносить на Бога наши представления о справедливости: «Не называй Бога справедливым. Потому что если Бог справедлив, я погиб». Правосудие и адекватное воздаяние, которые выражают наши представления о справедливости, по убеждению Исаака Сирина, растворяются в Божественном милосердии Творца. «Милосердие и правосудие в одной душе — то же, что человек, который в одном доме поклоняется Богу и идолам, — писал он. — Милосердие противоположно правосудию. Правосудие есть уравнивание точной меры, потому что каждому дает, чего он достоин, и при воздаянии не допускает склонения на одну сторону, или лицеприятия. А милосердие есть печаль, возбуждаемая благодатью, и ко всем сострадательно преклоняется: кто достоин зла, тому не воздает (злом), и кто достоин добра, того преисполняет (с избытком)».

Упомянутая выше мысль преподобного Исаака чрезвычайно важна для христианского понимания Бога как высшей и свободной Сущности, как Личности. Если справедливость — универсальный и неизменный принцип, Бог как высшее существо, Бог как Личность, как любовь (так Его называет Иоанн Богослов) — это что-то лишнее. Его существование бессмысленно. Его нет. Вполне достаточно некоего кармического закона, который выражается в причинно-следственной обусловленности. Каждое действие, слово и даже намерение оставляет след, который неизбежно принесет соответствующий плод. Это механизм, встроенный в саму структуру бытия. Он безличен и не знает милости и снисхождения. В такой мировоззренческой парадигме суд Божий сводится к взвешиванию плохих и хороших поступков человека, а Бог низводится до уровня обычных рыночных весов.

От того, справедлив Бог или милосерд, напрямую зависит сама возможность нашего спасения. Если бы Бог был только справедлив, согласно человеческому пониманию воздаяния за каждый проступок, никто из нас не устоял бы перед Его судом и оказался бы в аду. Механизм возмездия не допускает поправок, он бесчеловечен по отношению к грешнику, не воспринимает раскаяние в содеянном и не знает любви и снисхождения. Христиане верят: суть действия Бога не в подведении баланса наших добрых и злых дел, а в любви и восстановлении человека. Преподобный Исаак утверждает, что милосердие Божие столь необъятно, что все человеческие проступки по сравнению с ним подобны песчинке, брошенной в море. Милость Божия не может быть перекрыта нашими падениями и пороками, точно так же как бурлящий горный поток не могут остановить мелкие камешки, которые он встречает и сметает на своем пути. Такое восприятие Бога как источника милосердия и любви меняет само представление о спасении как о чем-то, что мы по праву можем заслужить. Нет. Оно не наша заслуга, а Божий дар, который посылается в ответ на стремление человека к Нему, его веру и покаяние.

…Христос Иисус пришел в мир спасти грешников, из которых я первый (1 Тим 1:15), — пишет апостол Павел, ссылаясь на свой личный опыт встречи с милосердием Божиим. Эти слова очень обнадеживают.

Если ключевым фактором моего спасения становится милость Божия и Его желание меня спасти (а тот же апостол пишет, что Бог хочет, чтобы все люди спаслись (1 Тим 2:4), то страх справедливого наказания перестает быть основной мотивацией моей духовной жизни. Это важно, потому что такой страх легко может привести к внешнему соблюдению заповедей без подлинного внутреннего изменения, к служению закону, а не служению любви.

В опыте апостола Павла, Исаака Сирина и других подвижников не страх, а любовь и милость становятся той силой, которая ведет к истинному покаянию, к пониманию своей немощи и нужды в Боге. Оставаясь частью Божественного порядка, правосудие в нашем понимании преодолевается в Боге любовью и милосердием. Милосердие Божие преображает человеческую правду и вводит нас в жизнь, к которой мы призваны. Это не абстрактная мысль, а опыт покаяния и прощения, который знаком каждому христианину, который пытается работать над собой и вести духовную жизнь. Страх наказания может быть началом пути, но не его завершением. Завершением становится осознание, что Бог ищет не как с нами расправиться, а как нас спасти, что Он в большей степени адвокат, чем прокурор, не блюститель некоего космического закона, а Отец, Который судит, не переставая любить.

Ответ на изначально поставленный вопрос, кто же такой Бог — строгий карающий Судья или любящий Отец, — очень индивидуален. Как именно он проявится для меня, когда я приду к Нему на суд, зависит исключительно от меня. Из Священного Писания мы знаем, что Бог есть любовь. И Бог есть Отец. А еще мы знаем, что Бог пришел на землю и Своей жизнью, смертью и воскресением исцелил поврежденную грехом человеческую природу и даровал нам всем спасение, то есть возможность обóжения, блаженной жизни в Нем. Но это отнюдь не означает, что Царство Небесное и райское блаженство мне гарантированы. Что я могу творить что угодно, плыть по течению и в итоге достичь спасительной гавани, где улыбающийся Господь распахнет передо мной врата вечности. Чтобы принять Его любовь и ответить на нее, чтобы стать Его ребенком, усыновиться или удочериться Ему, усвоить спасение, которое Христос принес человечес­тву как дар, нужны очень сильное желание и титанические усилия. Иначе этот дар может стать для меня обвинительным приговором.

Исаак Сирин, высказывания которого приводились выше, писал: «Нет человека, лишенного любви Божией, и нет места, непричастного этой любви; однако каждый, кто сделал выбор в пользу зла, сам добровольно лишает себя Божьего милосердия. Любовь, которая для праведников в раю является источником блаженства и утешения, для грешников в аду становится источником мучения, так как они сознают себя непричастными ей». Как это работает? Тут можно вспомнить евангельскую притчу о блудном сыне. Сын растет в состоятельной семье, окруженный любовью отца. Но эта любовь его тяготит, а в какой-то момент становится просто невыносимой. Отец воспринимается как тиран: он заставляет сына работать, следовать установленным правилам, ограничивает в чем-то. «Дай мне наследство, и я уйду от тебя», — говорит он. Для того чтобы вновь стать способным воспринять отцовскую любовь, вернуться обратно и насладиться ею, сыну пришлось многое пережить, многое понять, по выражению Иисуса Христа, рассказавшего эту притчу, «прийти в себя».

Образ блудного сына в контексте наших размышлений исключительно точен. Сын приходит в себя, осознает свое плачевное состояние и очень трезво, что называется, по справедливости, признает: я вычеркнул себя из списка наследников, потерял сыновнее достоинство, и самому мне его уже никогда не вернуть. Вместе с тем он знает, что его отец великодушен и милосерд.

И это знание, надежда и вера в то, что его не отвергнут и на худой конец дадут какой-нибудь угол хотя бы и не в господском доме, а вместе со слугами и рабами, побуждает его начать движение из далекой страны к отчему дому. Итог: увидев своего сына, отец бежит к нему, обнимает и возвращает ему утраченное сыновство как дар любви, при этом абсолютно сыном не заслуженной. Отец не изменился. В начале притчи он терпеливо сносит дерзость младшего сына, дает ему денег, отпускает его. А в конце принимает его, расточившего все наследство, обратно. Меняется отношение сына к отцу: из сурового тирана, от которого хочется убежать, он в его глазах и мироощущении в целом становится последней надеждой в жизни. Надеждой, которая, по слову апостола Павла не постыжает (Рим 5:5).

Этот пример показывает, что Бог остается неизменным в Своей любви к миру и людям. Меняемся мы. И именно от этих изменений зависит, примем ли мы Бога как Отца или станем прятаться от лучей Божественной любви.

Наш читатель, задавший вопрос, заметил еще, что в молитвах и богослужебных текстах довольно часто звучат темы покаяния и самоуничижения, недостоинства человека перед чистотой и величием Бога, осознания собственной греховности и даже, как может показаться, обреченности на адские муки. Чего стоит одно только сравнение молящегося со свиньей в покаянном каноне: «как свинья лежит в грязи, так и я служу греху». И из личной пастырской практики я знаю, что многих христиан это очень смущает и даже отталкивает. Если Бог — любящий Отец, то почему, чтобы заслужить Его любовь, я должен так расстилаться и унижаться перед Ним? Действительно, на первый взгляд кажется, что тут что-то не так. Однако все эти молитвы и тексты наших богослужений написаны людьми святой жизни. А значит, есть в этом какой-то смысл, даже если его поначалу не видно.

Какой же? Смысл молитвенного самоуничижения состоит не в том, чтобы втоптать себя в грязь, лишний раз что-то продемонстрировать Богу, вогнать себя в отчаяние и в итоге впасть в уныние. Скорее авторы молитв стремились в сильных образных выражениях подчеркнуть в первую очередь для себя ту ненормальность, в которой оказался человек после грехопадения Адама и Евы, полную утрату изначальной целостности, которая была свойственна человеку в раю, расшатать себя или, как сейчас модно говорить, вырвать из зоны комфорта. В такой молитве человек призван понять: мне необходимо менять свою жизнь, прямо сейчас делать хоть что-то, чтобы вырваться из болота, где я нахожусь, и, не обращая внимания на препятствия, начать двигаться к Богу, Отцу, который любит меня и ждет. Чтобы принять любовь Отца, я должен обязательно стать Его сыном, а для этого нужно для начала хотя бы перестать быть свиньей, подняться и отряхнуть всю ту гадость, которая налипла на меня за время моей жизни.

Другими словами то, что Бог — любящий Отец, не отменяет моей личной ответственности за мои мысли, чувства и поступки. Наоборот, многократно ее усиливает.

Человек, живущий верой в Бога и надеждой на Его милость, не расслабляется, а, напротив, получает в своей вере опору для работы над собой, которая выражается в честном анализе того, что препятствует духовному росту: какие привычки, страсти, способы мыслить отдаляют его от Бога, и постепенном избавлении от них. Одновременно он учится замечать и укреплять в себе и то, что требует развития: терпение, верность, кротость, милосердие. Такой человек как бы возрастает на глазах у любящего Родителя, стараясь дотянуться до той меры блаженной жизни, которая ему открыта в заповедях. Последние в этом свете перестают быть набором внешних требований, а становятся ориентирами внутреннего преображения, тем, что действительно возвышает меня духовно, делает способным приобщиться к любви Божией уже здесь и сейчас.

Как же именно и когда происходит это приобщение к любви Божией, о котором мы только что говорили? Точного ответа на этот вопрос нет. Святые, имевшие яркий опыт пребывания в состоянии Божественной любви и благодати (благодать можно определить как действие Божественной любви в жизни человека, через которое он приобщается к жизни Бога) описывали это по-разному. Одни удостаивались благодати Божией в результате тяжелого молитвенного труда, по прошествии долгого времени. Так, преподобный Нил Синайский писал, что «Господь не всякому дарует Божественную духовную благодать, а только тем, кто в труде, в самоизнурении, с пролитием пота просит ее день и ночь». Другим благодать давалась как бы авансом, в ответ на их горячее желание и намерение сделать все для этого. Например, преподобный Силуан Афонский пережил опыт Божественной благодати уже в первый год своей жизни в монастыре, когда ему было только 26 лет. Почему так? Думаю, что, если человек принял твердое намерение быть с Богом и действительно начал работать над собой, Господь ведет его по жизни самым правильным и при этом очень индивидуальным, «неисповедимым» путем, чтобы он в конечном итоге достиг цели. От нас требуется только не оставлять усилий и не сдаваться на этом пути.

В духовной жизни дар благодати и усилия человека не противопоставляются друг другу. Вера, личный труд, покаяние, стремление жить по заповедям не заменяют Божественную милость, но делают человека способным ее принять. Без этого внутреннего ответа даже величайший дар останется невостребованным.

Сказав о смысле раскаяния и кажущегося самоуничижения, важно обратить внимание еще на одну важную вещь. Божие откровение человеку вовсе не строится на одном лишь призыве к самоукорению и переживанию своей греховности. Этот жесткий взгляд на себя — начало движения,  момент пробуждения, шаг к покаянию, но не основное содержание жизни. Бог не только помогает человеку увидеть его болезнь, но и дает ему ясную и положительную программу жизни, ведущую к исцелению и преображению.

Эта программа раскрыта прежде всего в заповедях Божьих. Десять заповедей, данных еще в Ветхом Завете, очерчивают границы, за которыми начинается распад личности. Это не произвольные запреты, а своего рода защита от саморазрушения. Заповеди блаженства идут дальше. В них Христос уже не устанавливает правила и говорит не о том, чего не нужно делать, а о том, каким мы призваны стать. Нищета духа, кротость, милосердие, чистота сердца, мирный дух — все это составляет портрет преображенного человека, в котором расчищается, восстанавливается изначальный образ Божий, достигается богоподобие.

Точно так же и беседы Христа, обращенные к Его ученикам и последователям, и послания апостолов наполнены не столько обличением, сколько указанием пути: любите друг друга, прощайте, несите тяготы друг друга, не воздавайте злом за зло, живите по духу, а не по плоти. Это цельное учение о новой жизни. Даже молитвы Церкви, в которых звучат покаянные образы, не сводятся к самоуничижению. В них с плачем о грехе всегда соседствует надежда, благодарность, исполненные искреннего доверия просьбы о даровании любви, терпения, великодушия. Человек не просто признает, что он пал, но просит, чтобы Бог сделал его способным жить иначе, и верит, что Господь ему ответит.

Таким образом, христианство предлагает путь преображения. Раскаяние, покаянные усилия и аскеза расчищают внутреннее пространство, освобождают от иллюзий о себе, а дальше начинается созидание. Заповеди становятся лестницей в небо, по которой человек восходит к той полноте жизни, для которой он создан. И в процессе этого восхождения отношение к Богу меняется: Он воспринимается уже не как строгий контролер, а как Тот, Кто ведет, учит, поддерживает и постепенно вводит человека в пространство Своей жизни.

И здесь мы подходим к самому важному. В основе всей христианской жизни от начала и до конца, в основе этого пути наверх лежит вера. Не только согласие ума с тем, что Бог существует, но живая сердечная вера во Христа: в реальность Его земной жизни, в истинность Его слов и заповедей и особенно в Его Воскресение. Апостол Фома уверовал, когда увидел Воскресшего Господа. Спаситель делает на этом акцент. Он так и говорит: ты поверил, потому что увидел Меня (Ин 20:29). Такая вера сродни знанию: вот Он, Воскресший Христос, передо мной. Нам же, христианам, которых отдаляет от факта Воскресения без малого две тысячи лет, Христос предвозвещает следующее: блаженны не видевшие и уверовавшие (Ин 20:29). Блаженны — значит счастливы. Счастливы те, кто доверяет Богу, опирается на Его слово и строит на этом свою жизнь. Верить не видя, причем так, чтобы эта вера на уровне неколебимого внутреннего убеждения была основой всех моих мыслей, чувств и действий, — это чудо и счастье.

И Воскресение Христово, которое пронизывает наше мироощущение в эти пасхальные дни, особенно ярко и объемно высвечивает перспективу духовного пути: речь идет не просто о нравственном исправлении, а о приобщении к новой жизни, победившей смерть. Наша вера, сознание того, что Христос воскрес и что это воскресение предназначено и нам, придает усилиям смысл и надежду. В этом и раскрывается высшая милость Бога — не только в прощении, но в даре жизни, которая сильнее греха и смерти и к которой все мы призваны.