Святой Дула Египетский: как монаха заподозрили в преступлении

Конвоирам едва удаётся протиснуться сквозь толпу. Монаха, правда, сразу и не отличить от обычного горожанина: чёрную монашескую мантию с него сняли — не достоин звания. Вид у пожилого осуждённого жалкий: руки связаны, синяки, кровоподтёки, рубцы от верёвок… Заметно, что били его сильно и пытали жёстко. Но он на удивление спокоен. Не плачет, не просит пощады, только тихо молится.

За что осудили? Говорят, за воровство. Похитил священные сосуды. Теперь ему отсекут обе руки — такой порядок. Жаль старика, но, раз виноват, пусть отвечает…

Вот монаха уже возводят на эшафот. Палач проверяет остроту меча. В толпе — оживление, все подаются вперед, чтобы не пропустить подробности…

И вдруг над площадью раздается полный боли крик:

— Стойте! Отпустите его!

Что же случилось в жарком Египте полторы тысячи лет назад? Состоялась ли та казнь? И кто кричал из толпы? Узнаем вместе…

Жители пустынь

Пять столетий прошло после Рождества Христова. Каким был Египет в те времена? Вдоль великой реки Нил шумели зелёные поля, росли пальмы и виноградники, но дальше начиналась бескрайняя пустыня. Жёлтые пески сменялись голыми скалами. Днём здесь стояла нестерпимая жара, а ночью замёрзшие караванщики едва могли согреться у огня.

Именно сюда, в пустыню, уходили люди, которые хотели посвятить жизнь Богу. Их не пугали ни суровый климат, ни безводие, ни скудость источников пропитания. Так по­явились знаменитые египетские монастыри. Одни были совсем маленькими — несколько пещер среди скал. Другие напоминали настоящие крепости. Высокие стены защищали от разбойников и кочевников. За воротами находились храм, колодец, хлебопекарня, мастерские, трапезная и длинные ряды небольших келий. Такие монастыри назывались кинови́ями — это слово можно перевести как «общая жизнь». Действительно, монахи жили одной большой семьёй. У них не было собственной одежды, своих денег или собственного дома. Все было общим. Кто-то работал в саду. Кто-то переписывал книги. Кто-то выпекал хлеб. Кто-то плёл корзины. Каждый трудился не для себя, а для всей братии.

Повод для смирения

…Ночь. До рассвета далеко.

Бом-м-м! — пономарь ударяет по деревянному бруску, и глухой звук разносится по монастырю. Двери келий со скрипом открываются, сонные монахи молча, неторопливо выходят на ночную молитву. Кто-то мешкает, кому-то вдруг понадобилось вернуться в келью, а кто-то входит в храм…

Там уже стоит монах. Словно и не уходил с вечерней службы. Никто не удивляется, все привыкли: монах Дула всегда приходит на молитву первым.

Высокий, худой, с потемневшим от солнца лицом, он двигается неторопливо и всегда немного склоняет голову, словно прислушивается к каждому.

Говорит Дула мало, зато много работает. Крышу починить — он первый лезет наверх, дров натаскать — больше всех несёт, вычистить хлев и постелить коровам новую солому — и здесь старается, от дела не отлынивает. А если кто-то из старых монахов заболеет, то Дула всегда ухаживает за ним…

Казалось бы, такого заботливого, доброго брата все в монастыре должны любить. Но нет. Кроткого и молчаливого Дулу одни считают бестолковым чудаком, другие, наоборот, надменным гордецом.

Однажды кто-то впервые решил подшутить над ним, посмеяться. Монах не ответил на насмешку. Другие, видя, что обидчику всё сошло с рук, тоже стали издеваться и насмехаться над собратом.

Кто-нибудь нарочно прятал его рабочий инструмент:

— Эй, Дула! Где опять оставил свой топор? Ничего тебе доверить нельзя!

Дула принимался искать. Находил инструмент совсем не там, где оставил, но никого не обвинял. Лишь просил прощения. А насмешникам только того и надо: хохочут и показывают пальцем на чудака.

Дёргали несчастного монаха и за его трудолюбие и старательность:

— Смотрите, Дула опять самый святой!

— Осторожнее! Сейчас он начнет нас учить!

— Не разговаривайте с ним. Он, наверное, уже ангелов видит!

Не все, конечно, принимали участие в нападках. Некоторые старые монахи молчали и с сожалением смотрели на происходящее, но их было немного.

Поначалу Дуле было очень тяжело. Когда вечером он возвращался в свою маленькую келью, сердце болело сильнее натруженных рук. Иногда хотелось оправдаться, иногда — ответить или просто уйти в другой монастырь. Но Дула молился и смирял, смирял себя. И наблюдал за братьями, находя для всех оправдание. Ведь каждый его обидчик сам страдал — кто от тоски по дому, кто от вспыльчивого характера, кто от зависти к другим монахам. И вместо того чтобы обижаться, Дула жалел своих собратьев, молился за них:

— Господи... не поставь им этого во грех. Помоги нам всем стать добрее.

Так проходили дни, месяцы, годы… Миновало двадцать лет! За это время в монастыре сменилось много монахов. Менялись и настоятели. А Дула всё так же первым приходил на ночную службу, последним уходил с работы и никому не отвечал злом на зло.

Страшная ночь

Как-то вечером после службы братия, как обычно, разошлась по кельям. Погасли светильники, всё стихло, лишь мерцали над храмом в чёрном южном небе звёзды.

Кажется, все уснули, но в одной келье продолжал подрагивать крошечный огонёк масляной лампы. Дрожали и руки человека, державшего эту лампу. Монах не мог заснуть уже которую ночь, и сил у него уже не было. Сегодня всё должно было решиться: либо да, либо нет.

— Чего ты боишься? — бормотал инок сам себе. — Сколько можно себя мучить? Просто иди и возьми их! Никто не узнает! Возьми, а потом вернёшь!.. В конце концов, это всего лишь серебряные сосуды…

В душе монаха словно бы два внутренних «советчика». Один убеждал его: «Держись! Молись! Гони от себя грешные мысли! Где твоя совесть?» Другой нашептывал лукаво: «Брось! Что совесть? Пустое! Просто сделай то, чего так давно хотел!»

Наконец измученный инок поднялся, осторожно выглянул за дверь — пусто. Вышел во двор, прокрался до храма. Внутри тускло светили лампады. В их свете чуть поблескивали серебряные богослужебные сосуды. Они нужны были во время литургии, чтобы совершать великое таинство Евхаристии.

Монах замер. Сердце его билось так громко, что, казалось, сейчас его услышит весь монастырь. Но вот он решительно шагнул вперёд, схватил сосуды, завернул их в тряпицу и быстро исчез в темноте.

В поисках виноватого

И снова наступило утро. Снова сонных братьев созывали на молитву глухие удары. Пономарь первым вошел в храм, чтобы зажечь светильники и приготовить всё к богослужению. И вдруг — замер. На месте, где обычно стояли священные сосуды, было пусто!

— Отче! Беда! — закричал он, бросаясь к настоятелю.

Через несколько минут весь монастырь уже гудел как встревоженный улей.

После утрени братия не спешила расходиться. Настоятель был печален и сосредоточен:

— Братья, этой ночью из храма похищены священные сосуды. Кража обычной вещи была бы большой бедой. Но украсть сосуды, которые использовались при совершении Божественной литургии, — это страшное святотатство! Мы должны узнать истину.

— А где брат Дула? —вдруг вспомнил кто-то в толпе.

Все стали оглядываться.

— Странно... Обычно он приходит раньше всех.

— Почему сегодня не пришёл?

— Сходите за братом Дулой! — нахмурился настоятель.

И вот уже два монаха стучат в келью Дулы. Не дожидаясь ответа, распахивают дверь.

Дула стоит на коленях. Ночью у него начался жар, страшно заболела голова. Каждое движение отдавалось болью во всем теле. Прийти в храм монах не смог, заставил себя только встать с постели на утреннюю молитву.

— Вот он!

— Так и знали!

Один из монахов грубо схватил Дулу за плечо.

— Что случилось, братья? — старец был немного растерян, но не сопротивляется.

— Он ещё спрашивает! Лучше сам расскажи!

Дулу повели к храму, переговариваясь меж собой:

— Столько лет притворялся смиренным...

— А оказался вором!

— Кто бы мог подумать...

Дула молчал. Ему было жалко братьев: они так уверены в его виновности…

Настоятель в храме долго и внимательно смотрел на старого монаха.

— Брат Дула, сегодня ночью исчезли церковные сосуды.

Старец удивлённо поднял глаза.

— Исчезли?.. Я ничего об этом не знаю, отче. Ночью разболелся…

Его перебивают:

— Лжёт!

— Мы давно говорили, что ему нельзя доверять!

— Да он и раньше нарушал порядок!

Настоятель поднял руку.

— Кто может подтвердить свои слова?

И тогда произошло то, чего Дула никак не ожидал.

Один за другим монахи начали выходить вперёд.

— Я видел, как он тайком ел раньше времени.

— А я видел, как он выносил хлеб из трапезной.

— Он раздает монастырскую пищу посторонним.

— Я однажды почувствовал от него запах дорогого вина!

Каждый вспоминал что-нибудь. Или думал, что вспоминает. Или повторял чужие слова. Обвинения сыпались одно за другим.

Настоятель становился всё мрачнее.

— Что ты скажешь, Дула?

— Отче, я не крал сосудов, — спокойно ответил старец.

Но обвинители и не думали замолкать! На монаха обрушивались всё новые и новые кляузы! Те, кто так долго не любил его, копил зависть и ненависть, теперь получили возможность высказать всё.

Дула медленно опустил голову. Закрыл глаза.

— Простите меня... отцы святые... Я грешен.

В храме повисла тишина.

Никому в голову не пришло понять слова Дулы буквально. «Я грешен». А кто не грешен? Дула признался перед всеми в том, что исповедует перед Богом каждый христианин, — в своих грехах. Но не в преступлении!

Но его не поняли.

Один из монахов протиснулся к настоятелю:

— Отче, ты сам слышал, он признался! Разве этого мало?

Слова подхватили:

— Верно! Неужели будем покрывать святотатца?

Настоятель с надеждой посмотрел на Дулу.

— Брат... если тебе есть что сказать, скажи сейчас.

Дула поднял глаза. Он видел, что настоятель искренне хочет ему помочь. Игумен растерян и не верит, что брат, который столько лет молился с ним рядом, вор. Но другие монахи уже были уверены в виновности Дулы. И Дула промолчал.

Настоятель тяжело вздохнул:

— Если брат виновен в таком деле... что ж, он недостоин носить монашеское одеяние.

С Дулы сняли пояс, мантию… Подали мирскую одежду. Старец не сопротивлялся. Только слёзы катились из его глаз. Не потому, что его лишали одеяния. А потому, что братья поверили лжи.

— Господи Иисусе Христе... — едва слышно шептал он. — Ради Твоего святого имени я когда-то облекся в эти одежды... А теперь по грехам моим они сняты с меня...

Всё это время в толпе монахов стоял, не поднимая глаз, настоящий вор.

Когда он решился на кражу, всё казалось таким простым. Но его собрата на глазах у всех монахов опозорили и лишили самого дорогого. По его, вора, вине.

Совесть царапнула: «Выйди! Скажи правду! Признайся! Скажи сейчас…»

Вор потряс головой, отгоняя от себя минутную слабость: «Нет. Ну куда теперь?.. Уже поздно. Если признаюсь, казнят меня. А Дулу, наверное, ещё отпустят. Начальство мудрое. Они разберутся, поймут, что он не виноват, и отпустят...»

Но вор ошибался. Испытания для Дулы только начинались.

Приговор

По приказу настоятеля на руки Дулы надели тяжёлые железные оковы.

А потом эконом монастыря должен был выполнить свой долг: вернуть украденное. Для этого предстояло узнать, куда оно спрятано. Но Дула молчал. И тогда первый удар плети рассек воздух. Потом — второй. Третий…

Дула вздрагивал от боли, но не кричал. Лишь крепче сжимал губы.

— Где серебряные сосуды?

— Не знаю...

Ещё удар.

— Где серебро?

— Простите меня...

Эконом остановился.

— Опять эти слова... Скажи наконец правду!

— Простите меня... Я грешный человек... Но сосудов я не брал.

Эконом развел руками. Братья передали обвиняемого городским властям.

— И что мне с ним делать? — спросил правитель города.

— Сделай с ним то, что велят законы, — ответили они.

Дулу снова стали допрашивать. Били, пытали: «Верни награбленное! Скажи, где ценности!» Но тот лишь просил у всех прощения.

Вору в Египте в те времена отрубали руку. Дулу приговорили к отсечению обеих рук.

Все воры умеют притворяться

…Городские улицы наполнились народом.

Кто-то шёл по своим делам, кто-то спешил на рынок. Но, завидев шагающих к главной площади стражников, люди останавливались или пристраивались в хвост процессии.

Руки худого седого монаха в мирской одежде были крепко связаны. На плечах темнели следы от ударов. Лицо осунулось, губы потрескались от жажды, но взгляд оставался удивительно спокойным.

Люди перешёптывались.

— Это тот самый вор?

— Говорят, церковные сосуды украл...

— Не похож на преступника...

— Все воры умеют притворяться...

Дула слышал эти слова. Он не оправдывался. Только тихо повторял молитву.

Но вот уже невысокий каменный помост. Рядом — палач с тяжёлым широким мечом.

Городской начальник остановил шествие.

— Последний раз спрашиваю тебя, — громко произнес он. — Где сосуды?

Дула спокойно поднял голову.

— Не хочу лгать. Всякая ложь — от дьявола. В том, о чем ты меня сейчас спрашиваешь, я считаю себя совершенно не виновным.

Правитель нахмурился.

— Разве тебе не жаль своих рук? Ты не хочешь свободы?

— Я хочу только одного, — тихо ответил монах, — чтобы никто из вас не согрешил из-за меня.

Люди переглядывались. Кто же думает о своих судьях в такую минуту? Кто молится за тех, кто отправляет его на расправу? Даже палач невольно опустил глаза.

Человек, которому в тот день было страшнее всех, стоял далеко от помоста, спрятавшись в толпе.

«Почему? — думал вор. — Почему он не проклинает нас? Почему не кричит? Почему не требует справедливости?»

В тот момент вор вспомнил, как год за годом братия насмехалась над старцем. А Дула всегда отвечал одинаково:

— Простите…

Тогда всем казалось, что это слабость. Теперь вор вдруг понял: нет, это была огромная сила. Он почувствовал себя самым несчастным человеком на земле.

— Что я сделал?!

Вор обхватил голову руками, застонал и бросился бежать. Не к своему тайнику, где было сложено храмовое серебро. Не прочь из города. Он побежал к игумену.

«Остановите казнь!»

Настоятель монастыря не пошёл на площадь. Остался в храме. Молился, уверенный, что решение суда уже исполняется в эти самые минуты.

Вдруг двери в храм распахнулись. Один из братьев ворвался в него и рухнул к ногам игумена.

— Отче... согрешил...

— Что случилось?

— Это... это я. Я украл сосуды. — Он заплакал. — Не Дула виноват. Я! Я видел, как его мучают. Видел... и молчал...

Игумен побледнел и на мгновение замер. Потом опомнился, выбежал из храма:

— Скорее! — скомандовал он другим братьям. — Только бы успеть…

Крик их был слышен от самых городских ворот:

— Стойте! Остановите казнь!

Запыхавшиеся монахи бежали так быстро, что едва могли говорить. За ними спешил сам игумен. Вот, наконец, и площадь.

Правитель привстал с места:

— Что случилось?

Игумен низко поклонился.

— Казнь должна быть отменена. Настоящий вор найден.

По толпе пробежал шум. Палач медленно опустил тяжёлый меч.

Правитель встал и подошел к Дуле:

— Старец, ты свободен.

Стражники поспешно развязали верёвки на его руках.

Дула только перекрестился.

— Благодарение Богу...

И больше ничего. Ни упрёков, ни обвинений.

Братья

Когда процессия вернулась в монастырь, никто не осмеливался смотреть Дуле в глаза. Ещё вчера эти самые люди обвиняли его. Теперь они понимали, что произошло.

Седой настоятель опустился перед ним на колени. За ним один за другим стали становиться на колени старцы. Потом остальные монахи.

— Прости нас...

Казалось, весь монастырь звучал теперь единым покаянным плачем.

Дула долго смотрел на своих братьев. А потом сам стал опускаться перед ними на колени.

— Отче! Что ты делаешь? — вскрикнули монахи.

Но он уже склонился до земли.

— Простите меня...

Все замерли.

— За что? — тихо спросил игумен.

— Если бы я был настоящим праведником, — ответил Дула, — вы никогда не смогли бы подумать обо мне такое. Значит, и во мне есть множество грехов, которых я сам не замечаю. Через это испытание Господь напомнил мне о необходимости смиряться. Вы думаете, что причинили мне зло? Нет. Вы помогли мне увидеть собственную немощь. А без скорбей человек редко становится ближе к Богу.

Потом он подошел к тому самому монаху, который украл сосуды. Осторожно положил руку ему на плечо.

— Брат...

Вор заплакал ещё сильнее.

— Я недостоин называться твоим братом...

— Нет, — мягко ответил Дула. — Именно теперь ты стал мне настоящим братом. Ты победил самое страшное — собственный грех.

Последняя молитва

Как сложилась дальше судьба раскаявшегося вора мы не знаем — предания не сохранили сведений об этом. Наверное, он вернул сосуды. Может быть, был наказан за свой поступок, но, возможно, что настоятель простил его…  Остаётся только догадываться.

А вот о последних днях Дулы мы знаем.

Братья словно заново открывали для себя человека, которого столько лет не замечали.

Раньше им казалось, что Дула — просто тихий, незаметный монах. Теперь каждый его поступок виделся совсем иначе.

Дула по-прежнему вставал раньше всех. Первым приходил на молитву. Выполнял самую тяжёлую работу. Если кто-нибудь пытался помочь ему, святой только улыбался:

— Лучше вместе поблагодарим Господа за сегодняшний день.

Никто не слышал от него ни одного слова о пережитых мучениях. Дула ничего не забыл. Просто не позволял злу жить в своем сердце.

На третий день после несостоявшейся казни перед ночной службой брат, который обычно обходил монастырь и будил иноков на молитву, подошёл к келье Дулы.

Он тихо постучал.

— Брат Дула... Пора идти в храм.

Ответа не было. Он постучал ещё раз. Тишина.

— Наверное, заболел...

Вместе с другим монахом осторожно открыл дверь.

В келье горела маленькая лампада. Перед ней стоял на коленях Дула. Руки его были сложены для молитвы. Голова слегка склонена.

Монах осторожно коснулся его плеча. Дула не шелохнулся.

Тогда братья поняли: он уже окончил свою земную молитву.

Душа брата тихо перешла к Богу именно так, как он прожил всю жизнь, — на коленях, в разговоре с Господом.

Они долго стояли молча. Наконец игумен сказал:

— Воистину счастлив человек, которого Господь призвал во время молитвы.

* * *

Кажется, что всё это так далеко от нас — почти полторы тысячи лет прошло! Но подумаем: разве история преподобного Дулы не повторяется и сегодня? Разве не бывает так, что мы смеёмся над «слабым» за компанию, потому что так делают все? Разве не обвиняем порой кого-то, даже не разобравшись, действительно ли он виноват? Разве не верим глупым слухам и сплетням?

Главное чудо произошло не тогда, когда настоящий вор признался. Самое большое чудо случилось гораздо раньше — в человеческом сердце.

Смирение Дулы оказалось сильнее жестокости. Его кротость победила ненависть. Его молитва заставила проснуться совесть настоящего преступника. Святой спас не только самого себя — он спас душу того, кто был виновен.

Рисунки Галины Воронецкой