Вопрос читателя:
Почему молитвы в Церкви на церковнославянском? Господь наш Иисус Христос рождён среди евреев, тогда почему не иврит (идиш)? Почему молитвы не на русском языке в России? Богу важна душа, тогда разве не правильнее молиться на родном языке, который ты понимаешь полностью, глубоко и искренне? Это как-то странно. В целом — или все языки понимает Господь, или на языке евреев надо молиться. В родном языке всё очевидно: как просим, как благодарим, как величаем... всё понятно. Но как молиться Богу на «мёртвом» языке (устаревшем, не используемом, где даже ударения ставим не всегда верно)? Да и есть ли в этом смысл?
Елена
Ответ священника:
Бог Вас да благословит!
Предупрежу сразу: мой ответ не выражает мнение всей Русской Православной Церкви, а только моё личное мнение. Возможно, оно не популярно и многие священники его не поддержат, но вопрос попал ко мне, поэтому ознакомьтесь с моими аргументами, пожалуйста.
Церковнославянский — это освященный веками язык богообщения, который, как икона, возводит ум от земного к небесному. Господь понимает все языки, но молитва — это не только информация, это ещё и жертва.
Да, Бог понимает любой язык. Вы можете молиться дома по-русски, и это будет угодно Ему. Но в храме, в литургической молитве, Церковь на протяжении тысячи лет использует язык, который создавался специально для разговора с Богом. И у него есть уникальные свойства, которых нет в современном русском.
Церковнославянский язык не просто «глубже», но и создаёт особую смысловую и поэтическую реальность, недоступную современному русскому языку.
Перейдем к примерам.
Дело не в том, что «глава» благозвучнее «головы», а в том, что между ними существует стилистическая и смысловая дифференциация.
У нас есть не просто слова, а пары: лодка — ладья, палец — перст, глаз — око, холодный — хладный.
Русское слово называет бытовую, физическую реальность (лодка по реке, глаз болит).
Церковнославянское слово создаёт образ торжественности, поэтической отвлечённости, сакральности («ладья души», «очи Господни»). Это позволяет языку мгновенно переключаться из режима «разговора» в режим «молитвы». Именно это свойство позволяет русскому языку выражать сложнейшие абстрактные понятия, которые невозможно передать бытовой лексикой.
Если читать молитвы на русском языке, мы рискуем получить смысл, прямо противоположный церковнославянскому. «Тёплый». По-русски это «умеренно горячий», почти прохладный. В церковнославянском это «очень горячий», «пламенный». Когда мы говорим «тёплый молитвенник», мы не имеем в виду вялого, чуть тёплого человека. Славянское слово означает «ревностный, огненный, пламенный духом». Потеря этого оттенка полностью меняет образ святости.
«Тихий». Для русского человека тихий — это «негромкий», спокойный, пассивный (противоположность буйному). В церковнославянском «тихий» противопоставлен «грозному», «штормовому». Это штиль на море, отсутствие угрозы и бури. «Тихий свет» — это не «свет, который звучит негромко», а «свет, в котором нет бури, в котором мир и безопасность». Это образ абсолютной гармонии, а не просто звуковой характеристики.
«Умиление» (иконографический тип). По-русски это «нежность», «растроганность». На церковнославянском это слово передаёт греческое katanyxis — «сокрушение» (о грехах) или «помилование», это покаянное и глубокое чувство, гораздо более сильное, чем «умилительная картинка».
«Гнати». По-русски: преследовать, изгонять. В Евангелии апостол Павел призывает: «Гони́ же пра́вдꙋ...» Если перевести как «преследуй правду» (русский смысл), выходит абсурд. На самом деле «гнати» в церковнославянском значит «следовать», «поступать согласно».
«Злачное место». По-русски: притон, место пьянства и разврата (злачные места). В Псалтири: «На мѣ́стѣ ѕла́чнѣ, та́мѡ всели́ мѧ». Если читать по-русски, псалмопевец просит Бога поселить его в притон. Но в славянском «мѣ́сто зла́чно» означает «тучное пастбище», место изобилия и покоя.
Современный русский язык обедняет смысл, делает его «бытовым» (краткий — короткий, обратить — оборотить). Церковнославянский же — это обесплоченный язык. В нём нет грубой бытовой ассоциации («корова», «доска»), что позволяет ему говорить о Боге на чистом, возвышенном уровне, создавая в душе образы, которые невозможно создать русскими словами «с пылу с жару».
Почему не иврит? Иврит — язык ветхозаветного богослужения, но апостолы, когда проповедовали и писали Евангелия, использовали не иврит (который тогда был почти мёртвым языком для повседневной речи), а греческий — международный язык того времени. Святые Кирилл и Мефодий перевели богослужение не на иврит, а на славянский, чтобы славяне слышали Бога на своём, но возвышенном, очищенном от быта языке. Церковнославянский — это не «мёртвый» язык. Он живёт в Церкви: на нём молятся, поют, его слышат младенцы в крещении, на нём отпевают усопших. Да, ударения иногда ставят неверно, но ошибка в ударении не перечёркивает молитву, как плохой почерк не перечёркивает любовь в письме.
Молитва на родном, полностью понятном языке — это прекрасно. Но у неё есть опасность: она слишком легко скользит по сознанию, не требуя усилия. А церковнославянский, как лёгкое покрывало, требует от нас подвига внимания. Мы не просто произносим слова, мы вдумываемся в каждый корень, восходим от знакомого звучания к незнакомому смыслу. Это восхождение — символ всей духовной жизни: от земли к небу.
Поэтому Церковь и хранит этот язык. Не потому, что он «правильнее» перед Богом (Богу не нужны слова, Он видит сердце), а потому, что он образует нашу душу к благоговению, отсекает бытовую суету и соединяет нас с тысячелетней молитвой наших предков, которые на этом языке вошли в Царство Небесное.
Храни Вас Господь!
