Марфа МАРИИНСКАЯ
Мой сын родился здоровым. Крепким, громким, с кулачками, которые сразу вцепились в этот мир. Я помню его теплый, родной запах. Помню, как впервые прижала его к груди и не могла поверить, что это чудо — мое.
Я помню каждую секунду. Как он впервые улыбнулся, как взял погремушку, как сопел по ночам у меня на плече. А потом его не стало. Ему не было и года. Он не успел сказать «мама». Не успел сделать свой первый шаг. А я не успела его нацеловать, наобнимать.
Знаете, когда у человека случается такая беда — умирает ребенок, — вокруг него возникает странная тишина. Все боятся лишний раз вздохнуть, произнести его имя. Я же больше всего боялась не боли, а того, что его забудут. Что пройдет год-два-пять и его имя сотрется из памяти всех, кроме меня. Что никто не вспомнит, какие у него были глаза, как пахла его макушка после ванны.
Люди пытались меня поддержать. Говорили: «Не береди рану», «Убери фотографии подальше», «Не говори о нем — легче будет». Но спасали меня лично придуманные крошечные ритуалы. В небольшую шкатулку я стала складывать все, что было связано с моим малышом: бирку из роддома, первую крошечную распашонку, снимок УЗИ, где он размером с фасолинку… В минуты невероятной тоски я открываю эту шкатулку. Не плачу, а просто перебираю эти вещи. И в который раз я говорю себе, что боль — от любви. А любовь-то никуда не делась.
Потом я посадила молодую рябину у дома. Ухаживаю за ней, и мне кажется, что она растет вместе с моей любовью. Часто хожу в храм на службы и заказываю сорокоуст об упокоении. А еще зажигаю дома свечу, когда сердце просит. Ставлю ее на стол, сажусь рядом и молюсь. Смотрю на этот маленький огонек и чувствую: между нами нет расстояния. Только свет. Только тепло. Только любовь, которая не кончается.
Раз в году я приглашаю самых близких, тех, кто не забыл. Мы смотрим его фото, вспоминаем радостные моменты. И тогда я чувствую, что его жизнь не прошла бесследно. Его помню не только я.
А еще пишу ему письма. Обычные, на бумаге. Рассказываю, как прошел день, какой закат и как распускаются на деревьях почки. Кладу конверт в ту самую шкатулку. Может быть, это странно. Но это мой способ сказать: «Я помню. Я дышу. Я люблю».
В день его рождения я долго не знала, что делать. Хотелось просто замереть и не дышать. А потом стала печь сладкие пирожки и приносить их в женский монастырь, недалеко от города. Или покупать носочки и отвозить в детскую больницу. Я больше не прячусь от этой даты. Я проживаю её всей душой.
Был момент, когда мне стало легче. Я улыбнулась утру и солнечному зайчику на стене. И тут же испугалась: «Как я могу радоваться? Это же предательство!» Потребовалось время, чтобы понять: боль меняет форму. Она превращается в тепло. В светлую грусть. И это не предательство. Это исцеление.
Читайте также:
«Не могу справиться с потерей сына. Жизнь потеряла смысл, целей нет». Как жить дальше?
