В чем феномен Петра Мамонова

Ось мира

Многие народы проходили сквозь непростые эпохи, когда всё общество будто погружается во тьму, теряет ориентиры, сбивается с пути, как слепец. Этому могут предшествовать голод, война, серьезные исторические потрясения. А может случиться так, что народ просто утрачивает смысл существования, теряет ось мира, axis mundi. Философ Мирча Элиаде, пересказывая наблюдение антропологов Спенсера и Гиллена об австралийских аборигенах арунта, пишет: «…если ломался священный столб, все племя охватывала тоска, его члены скитались еще некоторое время, а затем садились на землю и умирали».

Нечто подобное случилось и с поздним СССР. Чем пафоснее звучали официальные речи о вечности тотемного столба, тем сильнее реальность обрастала анекдотами. Чего же удивляться, если в одной компании можно было встретить человека в немецкой форме с железным крестом на груди, исследователя параллельных миров, бородатого ортодокса в папахе и обвешанного гирляндами цветов кришнаита. Причем все они могли совершенно мирно беседовать о личных поисках этой самой истины. И хоть тропинки к ней вели в разные стороны, но в одном все были согласны друг с другом: в старых советских формах ее не было.

Ключевым критерием поиска выступала честность, основанная на личных чувствах. Оглядываясь назад, можно увидеть и наивность, и ошибки, и серьезные заблуждения. В этих поисках многие потеряли себя. Кто-то погиб, кто-то сошел с ума: у людей не было ни опыта, ни понимания, куда идти. Было ясно одно: зашоренность, штампы, культурный официоз, даже собственный образ «я» — всё это создаёт на человеке толстую маску. Постепенно эта маска прирастает к лицу, и человек перестает ее замечать. Некоторые считали, что нужна именно болезненная, вычурная, почти безумная форма поиска себя — чтобы эту маску сорвать.

В поисках истины

Панк-рок, к которому Петр Мамонов был близок по духу, никогда не был просто музыкой, позой или политической программой. В контексте того времени это был способ дышать в атмосфере официальной лжи и вынужденного конформизма. Это был крик — по сути, по искренности, экзистенциальный жест: отказ играть по чужим правилам, попытка докопаться до живого ядра жизни, когда все привычные смыслы уже выглядят мёртвыми. Абсурд, гротеск, нарочитая «шизанутость» служили не для разрушения смысла, а для его пересборки. В панке абсурд — это способ приблизиться к истине через отрицание ложных форм. Поэтому если и говорить о Мамонове как о явлении, то, наверное, говорить стоит не о музыканте или поэте, а о человеке, ищущем тот самый axis mundi: любое определение его творчества не вмещает его целиком.

Зачем человеку истина? Наверное, для того, чтобы осмыслить себя, свое неслучайное место во вселенной. Наполнить смыслом окружающий мир — весь, без остатка. Объяснить себе, зачем существует боль, что такое любовь и радость. Непременно попробовать изменить мир к лучшему. Ну, и себя, конечно, — если получится.

На сцене Мамонов был ярок, необычен, стоял особняком от других. Странные ужимки, отрывочные образы, вскрики и позы будто оттеняли ищущую личность в контексте окружающего абсурда. Юродство Мамонова было не эпатажем ради эпатажа. Это была попытка докопаться до дна вещей, дойти до той точки, где уже нельзя притворяться и нет никаких масок.

Юродство как путь

Именно в этом поиске истины, бросающем громкий вызов обыденному миру, в этом запросе на предельные формы свободы и честности можно заметить пересечения панка с религиозным феноменом юродства.

Юродство (а если точнее — юродство Христа ради) — древний православный подвиг. Человек сознательно принимает на себя вид безумного: ходит в лохмотьях или нагим, говорит странные вещи, нарушает приличия, провоцирует, терпит поношения. Зачем? Чтобы скрыть свою добродетель (смирение), убить гордыню, выйти из-под власти мирской «мудрости» и обличить безумие окружающего мира. Юродивый — зеркало. Он показывает обществу его собственную ненормальность, прикрытую приличиями. Василий Блаженный бросал камни в дома людей, считавшихся праведниками, и целовал углы домов грешников. Никола Салос останавливал Ивана Грозного, жаждущего расправы. Это не цирк и не болезнь — это добровольный отказ от «нормальности» в поиске сути вещей.

Конечно, до христианства Мамонову в его творчестве тогда было еще далеко. Да и само христианство сквозь призму яркого и громкого рок-движения казалось многим замшелым, скучноватым набором самозапретов. Это был всего лишь один из множества путей, к которому накопилось множество вопросов — и вменяемые ответы на них получить не всегда удавалось, в то время как вокруг появлялось много оккультной и восточной литературы.

«Познайте истину, и истина сделает вас свободными», — говорил Христос. У Мамонова, как и у многих других творческих людей позднего СССР, путь шел в противоположном направлении: человек, познавший свободу, разбивающий привычные устои, уже априори, непременно манифестирует истину. Конечно, эта «свобода» не была свободой от греха, как толкует ее христианство. Скорее наоборот, отрицание старых рамок давало человеку иллюзию, что свобода — это возможность делать всё что угодно. Перебор с наркотиками, грязная химия и тяжелые болезни от общих игл, беспорядочные связи, воровство, передозировки галлюциногенных грибов с полей под Питером, оккультные эксперименты свели в могилу огромное количество молодых людей. Можно сказать, что в попытке сорвать с себя маску лжи, многие отрывали ее с головой.

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

В Мамонове жила жажда подлинности и одновременно большая требовательность — и к себе, и к окружающим. Именно за это однажды он получил в сердце заточенным напильником и после долгой комы, только благодаря крепкому организму, — выжил. Конечно, такой путь правдоискательства — не для всех. Это случается с художниками, поэтами, бунтарями, — теми, кто не готов жить «средне». Им нужно сначала перепробовать все ложные «кайфы», все варианты «я сам», все формы самоутверждения — до дна. Пощупать, убедиться в их ложности — непременно через свой личный, горький опыт. Как блудный сын: только промотав всё, он вспоминает об Отце. Лишь оказавшись «на самом дне», человек понимает, что дальше некуда, кроме как на кладбище. Или — наверх.

Зачем эпатировать публику? Потому что спокойствие часто граничит с черствостью и пофигизмом. К слову, от этого не защищен никто, в том числе и христиане: формальная религиозность, привычка к внешнему приличию, культурный христианский фон могут стать ещё одной милой маской, которую, к слову, так любят подмечать и высмеивать люди неверующие. И в общем, они правы, хотя и не понимают, что это всего лишь ошибка конкретных верующих и что суть веры не в этом.

В контексте эпохи. Воспоминание

Осень 92-го. Услышав по радио о большом бесплатном рок-фесте, мы с приятелем поехали в один южный город. Это была наша первая поездка на концерт.

Ехали «на собаках», то есть зайцем, рассчитывая сразу после концерта отправиться домой. Но по приезде оказалось, что по радио ошиблись и концерт состоится только завтра. Мы хмуро бродили среди собирающих сцену рабочих, думая, где же нам пережить не самую теплую ночь. У нас не было ни связей, ни денег, ни друзей. Неподалеку от сцены гуляли похожие на нас ребята, и вскоре мы «примагнитились».

— Ух ты, анархия! — один из ребят ткнул в висевшую у меня на груди букву «А», рассекающую круг. Я выпилил ее из куска нержавейки. — Привет! Мы из Питера!

Nota bene. Вся неформальная атрибутика была тогда только самодельной. Я смотрю на современные сорочьи ларьки с китайской бижутерией в переходах, и меня смешит вся эта сверкающая и звенящая пустота из звезд и крестов. О чём это? Хочешь подлинности — освой лобзик, надели вещь своей душой. К слову, англичане, родоначальники панка, считали, что всё должно быть сырым, прямым, сделанным своими руками: DIY (Do It Yourself) — «сделай сам». Не иди на поводу у индустрии. Три аккорда, крик, разбитая гитара, рваная одежда — всё это не ради желания выделиться, а как способ сказать: «Я здесь настоящий, а вы — нет». Конечно, об этом DIY я тогда не знал, но единый дух творит похожие, трансграничные формы. Один мой приятель вышил на куртке под левой лопаткой мишень, а через много лет на старом фото увидел футболку какого-то панка из 70-х: тот же символ на том же самом месте. И таких забавных культурных пересечений «по духу» всплывало множество.

В общем, идентификация состоялась. К вечеру того же дня мы сидели на балконе у нового друга Гафы, курили мерзкие сигареты из никотиносодержащих водорослей и рассуждали о высоком. В моем блокноте за день появилась пара десятков адресов новых друзей из разных городов и республик бывшего СССР, включая Прибалтику. К каждому можно было запросто приехать и вписаться на какое-то время. И каждого я так же с радостью ждал к себе. Мы жили одним духом, понимали друг друга с полувзгляда, были готовы делиться последней едой и одеждой. При чем тут вообще границы?

Музыка была просто приложением, эманацией этого «состояния братства». Новая, как тогда казалось многим истинная, вера звучала из каждого куплета. Рок-музыканты просто старались озвучить и зарифмовать это ощущение любви (в меру своего таланта). Казалось, что все мрачное прошло, что отныне все люди — братья друг другу. Все призваны любить ближнего, при случае жестко (панки) или по-доброму (хиппи) обличать заблудшего в фальши и приводить его в чувство радости и счастья. Человек прекрасен уже сам по себе, а само зло — не имманентно человеческой личности. Оно — извне, нечто наносное. Чье-то заблуждение, продукт неправильных теорий, отношений, привычек, страхов, скованности, конформности. Нагромождение условностей и масок. Нет, мы тогда еще не познакомились с изнанкой неформальной жизни, столь ярко описанной Кеном Кизи в «Когда появились ангелы». Еще не спела Умка свою «Дети цветов». Над балконом Гафиной многоэтажки брезжил рассвет нового, более счастливого мира.

А на следующий день был концерт. Тысячи людей радостно орали под Бутусова, Сукачева и других любимых рок-звезд, многие их вживую видели впервые. И тут вышел Мамонов. Я не знаю, как ему это удалось, но всё изменилось. Он просто разорвал реальность.

Сцену от толпы отделяли невысокий забор и два кордона: ряд милиции и накачанные бритоголовые парни. Они стояли спиной к сцене, всем своим видом подчеркивая: им глубоко наплевать, что там происходит. Они принадлежали иной системе ценностей, были словно преграда между единым целым, — певцом и любившими его людьми. Они отрывали своего от своих.

А Мамонов, кривляясь над ними в невероятных углах конвульсий, стонал:

— Мухи – источник заразы! Не убивайте мух!

И в какой-то момент толпа, опрокинув забор, просто смела милицейский кордон как соломенный частокол, разорвала кольцо качков, прорвалась к сцене… Чтобы стоять рядом со своим кумиром. И ничего страшного не произошло. Милиция, совершенно обессмысленная, больше не вмешивалась, сделав вид, что всё так и должно быть.

Nota Bene. Тогда мне казалось, что эти десятки тысяч окружающих меня людей, безошибочно чувствующих фальшь, однажды наполнят и этот город, и всё наше общество. Вытеснят всё тупое, дряхлое и заскорузлое, просто потому что иначе жить, почувствовав истину, — нельзя. После таких вот концертов, — нельзя. Как я ошибался. Можно. Истина — нечто более существенное, чем просто искреннее желание быть честным. Желание — это еще не жизнь, а эмоция — еще не дух. Истина — это еще и путь, и жизнь, а не только чувство правильного вектора. Человеку сложно устоять в истине, даже если он искренен и прекрасен, но не имеет инструментов для борьбы за нее. Но если он ищет, если ему невыносимо противно жить во лжи, то его искренность неизбежно приведет его к истине.

Без сомнения, все, кто пришел ко Христу через рок, убедились в главном отличии рок-культуры от христианства: зло — не стечение обстоятельств. Оно — внутри нас. Рок обличает зло, но не в состоянии его победить. Можно сказать, что искусство — это демо-версия пути к истине. Иначе люди навсегда бы менялись после каждой доброй песни, после каждого хорошего спектакля в театре. Возможно, именно поэтому рок привел ко Христу далеко не всех, кто искал истину.

Приход к вере

Что случилось с Мамоновым? В какой момент произошла та самая метанойя — глубинная перемена? Наверное, это вещь сугубо личная, прикровенная. К середине девяностых, в сорок пять лет, у него было, по мирским стандартам, всё: слава, деньги, жена, дети, признание. И вдруг ему показалось, что жить — незачем. Его группа «Звуки Му» распалась. Он не «решил стать верующим» — он просто упёрся в стену и начал искать, откуда можно взять воздух. Тогда, вспомнив, что его прапрадед был протоиереем собора Василия Блаженного, он приобрел молитвослов — просто посмотреть, что это такое и зачем. Позже купил Евангелие. Притча о блудном сыне пронзила его насквозь: «Вот это я!»

Он переезжает в деревню под Вереей, начинает ходить в храм, — вначале просто поставить свечку. Потом — регулярно. Мамонов долго не мог принять то, что Бог «просто так» пришёл, распялся, воскрес и вознёсся… И всё? Зачем это было нужно? Что это дало?
«— И вдруг открываю авву Исаака Сирина. Ну конечно! Конечно! Цель и воплощения, и распятия одна — явить миру ЛЮБОВЬ. И вот тогда в сердце мое хлынул луч света. И лукавство мое пропало, и я понял: да, вот с этим Богом я вместе! Да, вот с этой Любовью я вместе! Перед этой Любовью мне стыдно грешить», — вспоминал Петр Мамонов.

«Стучите, и откроется»

Господь устроил так, что честно ищущий истину рано или поздно находит Его. Как говорил русский философ Василий Розанов, «…ибо если и бог начинался бы не с правды — он — не Бог, и небо — трясина, и солнце — медная посудина».

Дальше у Мамонова — жизнь в деревне, многолетняя борьба с самим собой, проповедь простыми словами, роль в «Острове», где он сыграл почти самого себя. Панк-юродство не исчезло — оно преобразилось. Выполнив свою работу, оно уступило место чему-то более тихому: стоянию перед Богом, любви как жертве, ежедневному вопросу «кому сегодня стало лучше от того, что я прожил этот день?».

Из крика отчаяния и поиска оно стало формой свидетельства. Тот же человек, который когда-то рвал сцену, теперь говорил просто и прямо: Бог — это Любовь, и Он нас любит больше, чем мама, чем все вместе взятые. Рай — это общение с Богом, ад — жизнь без Него. Здесь или там — всё равно. У Бога нет меры, нет потолка. А главное — можно без конца увеличивать этот свет в себе.

Но, давая внутренний покой, истинная вера не позволяет почивать на лаврах. До конца своих дней Петр Николаевич Мамонов был обнаженным нервом, постоянно мониторя свое состояние греховности, ощущая себя кающимся грешником, лишь надеющимся на спасение.

«Если ты умрешь в среду, то что будешь делать в четверг?» — говорил он.

Мамоновское юродство — это путь, а не конечная станция. Это леса, которые ставят, чтобы построить дом. Когда дом готов, леса разбирают. «Сознательное безумие» было инструментом прорыва, способом дойти до Любви. Но когда опыт Бога становится реальным, прежняя вычурность и эпатаж теряют необходимость. Они могут остаться как стиль, как темперамент, как способ говорить с теми, кто ещё в поиске, но внутренне человек уже не «юродивый ради поиска», а тот, кто стоит перед Богом в молчании и старается просто быть верным в малом.

Этот удивительный человек покинул нас, умерев в 70 лет, но своими прозрачными, искренними словами продолжает светить — в тех, кто видел его, в песнях и спектаклях, которые остались, в самом взгляде на возможность человека из последнего разбойника стать иным. Ему удалось не забронзоветь, не надеть новую, благообразную маску праведника, человека, нашедшего истину. Мамонов докопался до сути. А когда ты у сути, крик уходит и остается свет. Мамонов умер. Но Мамонов жив. Потому что у Бога мертвых нет.

Читайте также: