В монастырь я ездила за ровностью и тишиной. Всегда получала желаемое, но не умела сохранить надолго. Простые встречи и короткие разговоры рыхлили почву, которая надеялась подарить плоды. Мне казалось, что всё в монастыре будет неизменно светло и радостно.
Монастырь для меня необычный. У него нет огороженной территории. Был приходской Никольский храм, а потом потихоньку домики в селе становились кельями.
К храму я приехала затемно. Высокое небо над белым снегом тянуло вверх и дрова, сваленные перед оградой, и кресты монастырского кладбища. Казалось, только сейчас я научилась дышать.
Привычная сдержанная радость настоятельницы воспринимается иначе после того, как в прошлый раз я узнала от нее, что она когда-то поступала в цирковое училище. Идем в храм поблагодарить за мое прибытие. А потом матушка отправляет меня в трапезную. Для меня оставили обед.
Всё привычно: изобилие, гостеприимство и обнимающие взгляды. Только мать Рафаила не появляется. В первый мой приезд она была моим проводником. Тихо и смиренно она пропускала мое невежество. Я не скоро поняла, что так строится опора для веры.
Мне отводили половину избы с отдельным входом и своей печкой. Комнату мою заблаговременно натопили. Не знаю, кого благодарить, да и никто не скажет. И к ручке моей гостинец привязали. Уютно и родно.
Всё привычно, но Рафаилы нет.
Доверяют читать Псалтирь. Боязно, трепетно. В храме нас двое. Читаю, запинаюсь, жду, что мать Эмилия меня поправит и пойдём дальше, а она неожиданно:
— Слегла Рафаила, рак у неё…
И продолжает молитву вместо меня. Гасим лампады. У «Скоропослушницы» остановилась и по-детски прошу: «Пусть всё как раньше будет…»
Матушка наказала отнести дрова в келью монахини Рафаилы.
— Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас…
Тишина. Вхожу, стараюсь не шуметь.
— Пелагеюшка, входи, ждала тебя. Дрова-то зачем, полно у меня. Встать только не могу.
Молчим. Не тягостно, будто говорим, но не словами. Я первая сбиваюсь. Пытаюсь что-то ободряющее сказать, чувствую неловкость, а потом совсем глупое:
— Мать Рафаила, давайте уже как летом: вы в храме, а я при вас, лампадки зажжем, вечером погасим.
Шутит что-то. Я не слышу, слёзы прячу.
— Ты иди, вставать тебе рано, а еще правило читать.
Следующий день прошел в заботах: трапезная, снег, дрова, печки. Мысли пропадают, а к вечеру сил нет с непривычки. В субботу перед всенощной мне нужно было собираться. Прибрала комнату, прогрела машину. Подъехала к храму, осталось попросить благословение у матушки и в путь.
Открываю дверь и понимаю, что не простилась с матерью Рафаилой и вчера к ней не зашла. Совестно стало. Выбегаю на дорогу и посреди села вижу черную фигурку. Думаю: «Приехал кто. А кто? Машины не видать. Сельские? В той стороне только монахини живут, а все на службе. Рафаила!» Бегу к машине. Стоит моя родная на костылики опирается. Помогаю сесть, себя не помня. Вокруг сугробы, развернуться надо.
— Застрянем.
— Мать Рафаила, что ж мы не лётчики?
— И то правда.
У храма тихонько выходим, идем медленно, темнеет уже и скользко.
— Слушай, я как восставшая из ада…
— Мать Рафаила не смешите, вместе упадем!
Войдя в храм, мать Рафаила отстраняет мою руку, отдает мне костыли и по своему привычному маршруту обходит святыни, преклоняя колени. Стою у входа, дышать боюсь. Матушка игуменья кивает мне, и я выдыхаю.
Вдруг из-за клироса головы стали появляться. Петь стали неровно, а потом вовсе всхлипывания стали слышны. Из алтаря выходит раздраженный священник, смотрит строго: мол, что тут у вас? Видит Рафаилу, улыбается, машет рукой и продолжает службу.
Я прошла к иконе Богородицы с младенцем. Встала тихонечко, благодарила и за дерзость свою наивную прощения просила.
В тот день я никуда не уехала.
