В 19 лет я пришла к вере и оказалась на клиросе. Красота и глубина православного богослужения покорили меня навсегда. В церковных песнопениях сошлось всё: история, гармония, достигающая высот святости, код крови моих предков, знавших, почему нужно молиться Богу. Во мне зазвучала музыка. И какая!
Клирос из храма плавно перетек в семью: дети оказались одарены музыкально и тонко чувствовали радость и проникновенность церковного пения. Сын еще в младенчестве, будучи пятилетним мальчиком, научился подстраивать и держать второй голос. Он пел так чисто и хорошо, что все наши домашние молитвы неизменно сопровождались песнопением. Однажды я решилась собрать свой домашний хор и поздравить соседей с Пасхой: мне показалось важным поделиться нашей радостью, чтобы дети смогли передать людям свой пасхальный восторг.
Мы взяли тарелочку с куличами и крашеными яйцами и позвонили в дверь напротив. Пожилая супружеская пара, Константин Иванович и Валентина Петровна удивленно приняли из рук дочки угощение, и дети вдохновенно запели: «Христос воскресе из мертвых! Смертию смерть поправ! И сущим во гробех живот даровав!»
Валентина Петровна, охнув, опустилась на диван, и сын, картавя, возгласил:
— Воскресения день, просветимся людие!
— Пасха, Господня Пасха, от смерти бо к жизни!..
— И от земли к небеси Христос Бог нас приведе, победную поющия!
Мы пели и пели, перейдя от ирмосов к стихирам и окончив концерт часами Пасхи.
Самая маленькая дочь, трехлетняя Саша, пританцовывала и дирижировала, остальные четверо детей от 10 лет и младше явно сдерживались, чтобы не начать ей подражать. Я была беременна и сосредоточена на стройности звучания, глядя лишь на собственных, сияющих как медные тазы, ребятишек. Пение, казавшееся во время домашних спевок таким сложным, оказалось простым и закончилось на совершенно счастливой и громкой ноте. Дети сдерживались, когда пели, но сейчас, наконец, запрыгали и зааплодировали сами себе.
Нужно было прощаться. Я обернулась к нашим зрителям, внезапно ощутив спиной какую-то уж очень густую тишину. Соседи сидели молчаливые и потрясенные. Валентина Петровна тихо плакала, закрыв лицо платочком, а Константин Иванович смотрел на нас, почти не мигая, сложив руки на коленях и не утирал слез умиления, дорожками сбегавших к углам изрезанного морщинами рта. «Диссонанс», — подумала я. Но это вовсе не опечалило.
Прошла длинная минута, пока мы, смущаясь, переминались с ноги на ногу, а пожилые люди приходили в себя. Наконец, они неловко поднялись с дивана и побежали к нам. «Воистину воскрес!» — восклицал Константин Иванович. «Воистину, воистину, воистину!» — вторила ему Валентина Петровна, обнимая и целуя всех детей по очереди. Потом они прикрыли дверь, препятствуя нашему уходу, и организовали небольшое торнадо в холодильнике, готовые вознаградить юных христославов не только сладостями, но и банками с соленьями, и мешком картошки — всем, что имели сами. Нам едва удалось откланяться.
— Простите, что мы тут раскисли, — сказал, прощаясь, Константин Иванович, — просто в детстве точно так же и моя бабушка пела на Святой неделе и яйца крашеные внукам дарила.
Позже мы много раз пением и стихами поздравляли с церковными праздниками родных и друзей, но тот, самый первый, пасхальный опыт помнится в мельчайших подробностях до сих пор.
Может быть, еще и потому что Пасха — это самый правильный и гармоничный диссонанс? И однажды мы все ощущаем, как смерть побеждается смертью, и как важно нам, всю жизнь умирающим, успеть стать вечными, пасхальными людьми, разглядеть этот путь, увидеть его отражение в улыбках детей и слезах старцев, в крестах, в звоне колоколов и биении собственного сердца… Чтобы с надеждой воскликнуть: «Христос воскресе! Воистину воскресе!»
Читайте также:
«Мам, а Христос уже воскрес?»
