Как астроном с мировым именем стала православной монахиней

Пятеро солдат вскинули винтовки. Ещё мгновение, и они выстрелят. Дома — пятилетний сын. Один. Без нее он погибнет. Где-то в плену — мать и муж. Кроме нее, их спасти некому. Елена не боялась за себя, просто понимала: сейчас ей умирать никак нельзя. Глаза остановились на солдатских пряжках. Там по-немецки было написано: «Gott mit uns» — «С нами Бог». На фашистах такое выглядело дико, но Елена зацепилась за надпись и взмолилась про себя: «Господи, помоги!» Слова пришли мгновенно:

— Вы же христиане! Разве Бог хочет смерти беззащитной женщины? Дома вас ждут дети, матери, жены, сестры. Поду­майте о них!

Сколько женщин до нее, сколько — после умоляли эсэсовцев пощадить, отпустить их и сколько отдали свои жизни через секунды после того. Но в тот раз произошло чудо. Что-то уловил начальник ночного дозора в интонации, в голосе измученной и смертельно уставшей нарушительницы комендантского часа — и вдруг подал знак остальным, коротко бросив: «Беги…» Она побежала, повторяя про себя: «Благодарю Тебя, Господи! Благодарю!..»

Это живое ощущение присутствия Бога, вера в то, что к Нему можно воззвать из самой бездны сомнений или боли, и Он не оставит человека без ответа, — всё это было в ней с малых лет…

Откровение

Она родилась 21 ноября 1902 года на Волыни. Местечко Селец Владимир-Волынского уезда. Родители — русские дворяне, владельцы небольшого имения. Иван Михайлович Полонский окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета, Евгения Николаевна Житинская — выпускница Института благородных девиц.

В день, когда Елена появилась на свет, праздновали Собор Архистратига Божия Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных. По этому поводу в Сельце оказался епископ Владимиро-Волынский и игумения Зимненского монастыря. Они благословили новорожденную и ее мать. Епископ подарил девочке иконку святой великомученицы Екатерины — первое напутствие в жизнь. Святая Екатерина — умнейшая девушка, которая побеждала в диспутах о вере маститых философов. Словно Господь с первых дней ее жизни предначертал Елене весь ее земной путь. А спустя 16 лет произошло удивительное событие, в котором этот путь открылся уже ей самой.

…Яркий солнечный день. Высокий холм в огромном парке. До горизонта простираются необозримые зеленые дали. Купола высоких деревьев, блеск чистого озера… На вершине холма виднеется хрупкая фигура девушки. Это Елена. Она взволнована. Нет, не романтические любовные переживания тревожат её — девушка мучается вопросом о смысле земного бытия. Да-да, в шестнадцать лет! В смятении она обращает вопрос в небеса:

— Есть ли Бог? Слышит ли Он меня? Во имя чего дана мне жизнь?

«…И вдруг... несказанно преобразилось все вокруг: деревья, кусты, цветы, вода в озере, облака на небе. Раздвинулись границы сознания, родилось новое “зрение духа”, позволяющее как будто в космическом калейдоскопе узреть в один миг проносившиеся события всей жизни — от детских лет до настоящего момента; уразуметь во всей глубине смысл всех пережитых страданий, трудностей и радостей, постигнуть смысл личной жизни, осознать подлинное духовное призвание…»

Именно так Елена позже описывала своё самое яркое переживание юности. Необычайный прилив сил, невыразимое счастье, понимание, что получен ответ свыше. Этот случай во многом определил главное направление ее последующих научных занятий: доказательство бытия Божия через премудрое устроение мира.

Наука о небе

Кроме Елены, в семье Полонских было ещё двое детей. Леночка выделялась среди всех: чтобы не бояться темноты, одна ходила ночью в сад. Учась «молчаливому самообладанию», прыгала с вышки в пруд, занималась гимнастикой. Легко осваивала языки (мать учила польскому и немецкому), точные науки (отец хорошо знал математику), прекрасно разбиралась в музыке, литературе, живописи…

В шестнадцать лет Лена поступила в Лучскую женскую гимназию. К этому времени уже свободно говорила на французском, английском, немецком и польском. Весной девятнадцатого года окончила гимназию с золотой медалью, а уже в двадцатом сдала экстерном все экзамены, необходимые для поступления в университет.

В 1921 году по Рижскому мирному договору Волынь отошла к Польской Республике. Елена невольно оказалась за границей. Чтобы поступить в польский университет во Львове, ей снова пришлось сдавать все экзамены, в том числе по польской литературе и польской истории. Труда это девушке при ее потрясающих способностях не составило. Получив на руки теперь уже польский аттестат зрелости, в двадцать втором году Полонская стала студенткой физико-математического факультета львовского Университета Яна Казимира. Этого ей показалось недостаточно — одновременно ходила на занятия на кафедру своей любимой астрономии. Денег не хватало, подрабатывала клерком в судебной канцелярии. И читала, читала, читала…

В университетские годы у Елены случилась первая серьезная встреча с христианским сообществом: в 1923-м в чехословацком городе Пшерове проходил первый съезд Русского студенческого христианского движения (РСХД). Елена активно участвствовала в нем (позже она даже станет представителем РСХД от Польши). Там же она познакомилась с протоиереем Сергием Булгаковым. Философ, богослов, мудрец в дальнейшем сыграл важную роль в ее жизни.

Несмотря на то, что в университете Елена показывала превосходные результаты, доучиться ей не удалось. В 1927 году стало понятно, что родовая усадьба родителей в Волыни — на грани разорения и продажи за долги. Огромному прекрасному парку, в котором она так любила гулять и где получила то самое откровение, грозит уничтожение, сад с реликтовыми сортами растений, чистейшее озеро с ценными породами рыб — всё может исчезнуть. Девушка оставляет университет и едет срочно спасать имение. Чудом она очень быстро поднимает совершенно запущенное хозяйство, наводит порядок в бумагах, рассчитывается по векселям. Усадьба спасена!

Позже, когда на Волыни утвердится новая власть, местные крестьяне вспомнят заслуги молодой хозяйки. Полонскую никто не тронет. Наоборот, её будут упрашивать, чтобы не оставляла и взяла жителей под свое крыло.

Решив хозяйственные дела, Елена вернулась к научной работе. По приглашению знаменитого профессора Михаила Каминского она переехала в Варшаву. Сначала была внештатным ассистентом в астрономической лаборатории, а уже через два года, в 1934-м, защитила диссертацию.

Основные научные работы Полонской были посвящены изучению движения малых тел Солнечной системы, в частности — эволюции кометных орбит.

Тема очень сложна, ведь в расчетах и моделях нужно учитывать не только гравитацию, но и, например, испарение веществ кометы под воздействием Солнца, которое влияет на направление полета небесного тела.

Несмотря на серьезную научную работу, Елена успевала ещё ездить на апологетические курсы, которые основал в Париже отец Сергий, ходила на занятия в Свято-Сергиевский православный богословский институт.

Счастье и несчастье

Елене было уже тридцать четыре. Красивая, грациозная, она обращала на себя внимание мужчин, но сама не собиралась создавать семью, тем более что протоиерей Сергий Булгаков, ставший ее духовным отцом, видел ее путь как монашество в миру. И всё же от судьбы не уйдёшь — в Варшавском университете работал гидробиолог Леон (Лев) Казимирчак. У Елены и Леона возникла симпатия, перешедшая в близкие отношения. В 1936 году они поженились. Через год родился любимый сын Сережа. Имя ему Елена дала в честь своего духовного отца. В вопросах веры авторитетнее Булгакова для нее никого не существовало. И это при том, что видела она его, наверное, не более сорока часов за всю свою жизнь.

Всё, кажется, хорошо. Любимый муж, любимый сын, любимая работа… Семья мечтала переехать в Селец, Елена думала построить станцию наблюдений за небесными светилами — филиал Варшавской обсерватории. Леон хотел исследовать волынские реки.

Но наступил 1939 год, и началась Вторая мировая. Уже в конце сентября немцы маршировали по Варшаве…

Выйди из Варшавы!

Казимирчак-Полонские переезжают во Львов. Но в сорок первом уже и Львов оккупирован. Погромы, аресты, мародерство, массовые казни евреев… Профессор университета одно за другим выписывает удостоверения стажерам Львовской обсерватории. Стажеров удивительно много. Да и возрастом они как-то не очень соответствуют стажерам… Зато с удостоверением они получают возможность пройти, проехать через немецкие кордоны и легально покинуть город. На самом деле таким образом Елена Ивановна, рискуя жизнью, спасает польских офицеров.

Скоро семья Елены возвращается в Варшаву. Там не легче. Чтобы как-то выжить, Елена дает частные уроки математики, мастерит игрушки и продает их на базаре.

Вторая половина июня тысяча девятьсот сорок четвертого. Утро. Елена — дома, молится перед иконами и вдруг вздрагивает: во всём теле отзывается явственный беззвучный приказ «Выйди из Варшавы!». Как много лет назад на том зеленом холме, она понимает, что получила ответ на свои терзания и вопросы о будущем. Никого не предупреждает. Берет сына, немного денег и быстро выходит из города в ближайший лес. Там ищет пристанище. К вечеру договаривается с каким-то дачником, что займёт маленькую комнатку в скромном домике на опушке. Отдает деньги сразу за два месяца вперед. Возвращается в город, стремительно берет расчет на работе, укладывает самое необходимое в рюкзак, большую часть денег оставляет мужу и матери и умоляет их как можно скорее собрать остальные вещи, чтобы присоединиться к ним с Сережей.

Увы, Леону доводы жены о том, что Господь предупредил — в Варшаве готовится что-то ужасное — убедительными не кажутся. Он со сборами не торопится. А зря. В городе вспыхивает антифашистское восстание. Продолжается оно шестьдесят три дня. Город в окружении, Варшаву закрывают, муж и мама Елены Ивановны оказываются в ловушке.

Елена с сыном пытаются пробраться лесами в Жирардув, где живёт мать мужа. По дороге задерживаются в одном посёлке. Там узнают, что Варшава сдалась.

После подавления восстания немцы загоняют всех выживших жителей в три концлагеря за пределами города.

Елена бросается на поиски близких. У нее нет теплых вещей — только то, что успела вынести в тот первый день срочного побега из города. И из имеющейся одежды что-то приходится продавать, чтобы накормить сына. Но делать нечего: Леон и Евгения Николаевна где-то в лагерных бараках сейчас в смертельной опасности, и спасти их, кроме нее, некому.

Елена проходит почти сто километров по Польше пешком. Иногда идет босиком. Наступает осень, первые заморозки, землю сковывает льдом, а Елена — в летнем платье и накинутом сверху резиновом плаще. На дорогах фашисты. Пятилетнего Сереженьку приходится оставлять одного на день, два, а то и на пять дней. Сердце болит: будет ли он жив, когда она вернется? И вернется ли она?..

Беги!

Ворота концлагеря. К охраннику с автоматом подходит замерзшая худая женщина. Говорит на немецком:

— Я русская. Мне нужно пройти внутрь.

Немец ухмыляется: вот ненормальная! Все рвутся выбраться из-за колючей проволоки, а эта сама лезет в ловушку!

— Иди. Только без пропуска!

Елена понимает, что это значит. Без пропуска обратно никто не выпустит. А дома ждёт Сереженька. Но там, в лагере, может быть, мать и муж…

Молится про себя. Входит.

Целый день бродит по вонючим грязным баракам, зовёт, окликает близких… Нет, здесь их нет. Надо выбираться. А как? Ничего не придумаешь. Опять — только молиться… И вдруг откуда-то, как в сказке, появляется лагерный врач. Русский! Елена бросается к нему:

— Я пришла сюда по доброй воле. Искала мать. Не нашла. Мне обязательно надо уйти — меня дома ждёт ребёнок!

— Я могу вам помочь, — отвечает врач. — Но для того, чтобы уйти, вам придется совершить невозможное. Вам нужно будет забраться на стену…

— Я заберусь!

— Погодите. Там, наверху, битое стекло. Вы должны пройти по нему, а потом спрыгнуть вниз…

Она это сделала. Сильно поранилась, с трудом добралась до дома, но сын ее дождался.

…Зимой сорок четвертого Сережа замерзал в крошечном домике на опушке леса у Варшавы. Теплых вещей по-прежнему не было, и вопрос уже стоял о жизни и смерти. Елена решилась: ближе к ночи пробралась к городу. Риск был смертельный — за нарушение комендантского часа расстреливали на месте. Тела расстрелянных выкладывали для устрашения прямо на входе в город. Ещё таблички ставили: «Вот судьба тех, которые отважились пойти в Варшаву без пропуска и без проводника». Откуда Елене было взять пропуск? Где найти проводника?

И снова — Промысл Божий: она увидела, как мимо едет повозка с группой Красного Креста. Окликнула. Остановились! Оказывается, их послали в Варшаву, чтобы вывезти уцелевшее медицинское оборудование. На счастье Елены, одного человека в группе не хватало. Главный врач разрешил ей забраться в повозку.

Елена пробралась в квартиру, в которой раньше они жили семьей, забрала теплые вещи для Сережи, бегом бросилась назад, чтобы выехать из города с тем же Красным Крестом. Но на пляц Збавицеля — площади Спасителя — путь ей преградил немецкий патруль!

— Аусвайс! Документы!.. Что?! Русская?! Шпионка?! Расстрелять.

Пятеро патрульных мигом вскинули винтовки. Щёлкнули затворы. Вот тут-то она и успела заметить те самые пряжки на ремнях солдат и надписи на немецком: «С нами Бог». И, прошептав молитву, найти те самые слова, после которых начальник патруля сказал ей неожиданно:

— Беги…

Вернуть людей от безбожия к высшим целям

После долгих поисков Елена нашла, наконец, свою больную маму — в убежище польского «комитета для старцев». Узнала от нее, что мужа вместе со здоровыми мужчинами фашисты отправили под Вену взрывать скалы, чтобы задержать наступ­ление Советской армии. Чудом удалось передать Леону посылку. От него пришло письмо: болен, положение тяжелое. А потом связь оборвалась...

Пытаясь заработать хоть какие-то гроши на хлеб, Елена с сыном опять мастерили и продавали детские игрушки.

В апреле 1945-го им удалось выбраться в Прагу. Пришла новость: открылось советское военное консульство и разрешен добровольный переезд русских в СССР. Снова всё решали часы: это был первый и последний добровольный транспорт в Союз, один шанс вернуться.

И опять Елена молилась и просила у Бога помощи в принятии решения. Решилась. Едем! Мужа дожидаться не стала. Она ещё верила, что им скоро удастся воссоединиться семьей. Они давно договорились с Леоном, что если Елена уедет без него, то устроится ближе к Одессе и оставит свой адрес в Одесской обсерватории.

Через два дня Елена с мамой и сыном выехали в СССР. Поезд пересек границу страны точно в День Победы, 9 мая 1945 года. В Киеве Елена успела даже выбежать из поезда и причаститься за литургией. Наконец исповедь и причастие в Лавре на родной земле: душа ее трепетала от самых радужных надежд!

Зачем Елена сорвалась с места? Наверное, позже она не раз задавала себе этот вопрос. Наверное, не раз гнала от себя мысль, что, останься она в Варшаве или отправься в Париж, как делали многие русские, которых война забросила за границу, может быть, жизнь сложилась бы иначе, счастливее. Может быть, получилось бы соединиться с мужем, остался бы жив сын, дольше бы прожила мама. Научная карьера сложилась бы успешнее, удалось бы сохранить здоровье…

Но не поехать Елена не могла. Она возвращалась в Союз не просто как беженец, «репатриант» или важный для страны специалист. Елена ехала как посланец веры, как миссионер, пусть и тайный. Вот ее слова: «Я хотела вернуть людей от безбожия к высшим целям, определить путь духовного человека, ведущий вдаль путь продвижения вперед, путь изменения и развития». «Я хочу ехать в СССР, чтобы всю жизнь отдать на служение Православной Церкви, родине, русской науке и русской молодежи».

Напомним: это был сорок пятый год. «Православие», «наука» и «молодежь» — слова, которые в тот момент никак не вставали в один ряд в Советском Союзе ни в историческом, ни в политическом, ни в каком контексте. Но Елена Ивановна получила благословение отца Сергия Булгакова на «подпольную религиозную работу» и горела желанием повернуть своих молодых соотечественников от атеистического взгляда на мир к Богу. Поэтому пре­град замечать не желала.

Холодный прием

Елена с мамой и Сережей приехали на юг Украины, в Херсон. Им, как и всем, кто возвращался тогда в Союз, обещали поддержку, хорошую работу, приличное жильё, но… ничего не дали. Пришлось поселиться в гостинице. Польскую научную квалификацию не признали — Казимирчак-Полонская не сдавала в Польше историю партии и идеи марксизма-ленинизма. Что ж, Елена устроилась преподавателем математического анализа и астрономии в педагогическом институте. Пединститут предоставил квартиру. Если это можно было назвать квартирой. Каменно-земляной пол, сквозняки, сырость... Полная разруха. Соседи, прознав о дворянских корнях Казимирчак-Полонской, невзлюбили новую поселенку. Открыто называли ее буржуйкой. Когда Сережа заболевал — а здоровье у него было слабое, — приговаривали: «Так тебе и надо!»

Никто не сочувствовал классово неблизкой приезжей, когда на нее нападали грабители. А случалось это не раз и не два — после войны бандитов по разрушенным, только приходящим в себя после войны городам хватало. У Елены среди бела дня вырывали из рук продукты, отбирали вещи, документы, воровали продуктовые карточки. Обворовывали и саму квартиру Полонской. А однажды жильё и вовсе сгорело, и семье пришлось восемь месяцев жить под открытым небом. При этом помогать «буржуйке» соседи не собирались.

Нагрузка в пединституте была невыносимая. От начальства — постоянные придирки и подозрения с учетом «непролетарского происхождения».

Дома ни отдохнуть, ни обустроить хоть как-то быт не удавалось: уходить приходилось рано утром, возвращаться — почти ночью. Болела и постоянно ворчала на неуют и невзгоды мать. Хворал, но терпел, крепился, горячо любил и всегда ждал дома маму десятилетний Сережа.

Елена и рада была бы уволиться с нелюбимой работы, но не могла — ей нельзя было терять непрерывный стаж, и найти новое место в ее положении было практически невозможно.

Вдобавок Елена, как ни стремилась, не могла пойти в храм, чтобы хотя бы там выдохнуть и снять тяжесть с души, — ей категорически запрещали это делать. И еще, сколько ни пыталась, Елена не могла добиться переселения мужа в Советский Союз для объединения с семьей: поляка не пускали в Советский Союз. Вокруг несчастной женщины словно по всем направлениям вставали непреодолимые стены. Передышки не было, выхода из нескончаемого потока бед не виделось. Единственное, что могла делать Елена, — обращаться с молитвами к Господу и, сохраняя духовное родство с отцом Сергием, мысленно просить его о помощи. По ее воспоминаниям, «…спасала только вера и любовь ко Христу, преданность воле Божьей и Его чудесная помощь, выработанные годами духовная стойкость и мужество».

Она ещё не знала, что главная беда ждёт впереди…

Сереженька

Худая, похожая на нищенку женщина, которую почему-то называли буржуйкой, заглядывала в окошко приемного отделения детской больницы:

— Умоляю, пустите меня к сыну!

— Не положено.

— Я чувствую, ему плохо! Прошу!..

— Прекратите шуметь, гражданка. Немедленно покиньте помещение!

Женщине оставалось только приникать к окнам больницы и плакать…

Сережа заболел, когда был в санатории. Его сразу отправили в инфекционную больницу. Увы, в те годы диагностика была несовершенной и, как оказалось, Сережу лечили не от того заболевания, каким он страдал. Может быть, если бы Елену пустили к нему, она бы смогла распознать ошибку, обратила бы внимание врачей на не те симптомы, но матери и сыну не давали встретиться. Сережа сильно похудел, очень страдал и тосковал по матери. От боли совершенно ослеп. Потом впал в беспамятство.

Лишь поняв, что маленький пациент умирает, Елене дали попрощаться с сыном. Он не узнал ее. А она только плакала и молилась. Принимая его последний вздох, из последних сил повторяла про себя: «Не моя воля, но Твоя да будет! И если Ты заберешь его, я не отрекусь от Тебя».

Сын умер 7 июля 1948 года, в праздник Рождества святого Иоанна Предтечи.

У безутешной матери оставалось право похоронить Сережу по христианскому обряду. Но нет, ее лишили и этого. Руководство пединститута категорически запретило христианские похороны. Всё должно быть согласно циркуляру: преподавателей и членов их семей на кладбище обязаны сопровождать представители дирекции, коллеги и несколько студентов. Ни о каких священниках не может быть и речи.

Единственное, на чем сумела настоять Елена, — чтобы сына хоронили в тишине. Без всяких лицемерных надгробных речей.

Ночью Елена Ивановна пошла к знакомому священнику. Тело Сережи оставалось в морге. Батюшка совершил заочное отпевание и панихиду в храме.

В день похорон у могилы мать едва не обезумела от горя. Ей вдруг показалась, что Сережу похоронили ещё живого. Дождавшись, когда закончится погребение, она снова пришла на кладбище, раскопала могилу, открыла гроб… Ребенок лежал недвижим. Но сказать, что у Елены отлегло от сердца, было бы неправдой: в душе было черно и пусто.

Без любви я работать не умею

После похорон Елена трое суток молилась рядом с могилой сына на берегу Днепра. Потом много дней вместо обеда бегала с работы на кладбище.

Горе было так велико, что Елена не могла больше оставаться в невыносимом ей теперь городе. Она объявила на работе, что уезжает в Ленинград. Ее уговаривали остаться, но боль и обида пересилили:

— Дирекция пединститута поступила предельно беспощадно в час смерти моего сына и убила мою любовь к институту. А без любви я работать не умею. Прощайте.

Найти работу в Ленинграде было непросто. Однако Елене Ивановне удалось устроиться научным сотрудником в Институт теоретической астрономии АН СССР.

В Херсоне оставалась больная мать. Жилья в Ленинграде, куда можно было бы ее перевезти, не было. Елене приходилось жить между городами: в Ленинграде с головой погружаться в работу, на заработанные гроши кормить, лечить маму, ухаживать за ней… И каждый раз, когда Елена приезжала в Херсон, она сразу спешила на могилу Сереженьки.

В пятидесятом году Казимирчак-Полонская защитила диссертацию на тему «Тесные сближения комет с планетами и планетоцентрическое движение комет» и стала кандидатом физико-математических наук. По совместительству ее зачислили штатным преподавателем в Ленинградский педагогический институт им. М. Н. Покровского.

Увы, долго продержаться на штатной официальной работе не удалось: в пятьдесят первом году в ученой среде начались «чистки», борьба с «врагами народа». Елену Ивановну «сократили». А скоро, когда она возвращалась из Херсона от матери в Ленинград, арестовали прямо в поезде.

В тюрьме

Арестованную Казимирчак-Полонскую доставили в московскую Бутырку 25 января 1952 года.

Условия в тюрьме были ужасные. В камере не позволяли ни сидеть, ни лежать. Елену пытали — не давали спать, сутками заставляли стоять, от этого потом на всю жизнь осталась болезнь ног. Допрашивали по ночам по восемь-двенадцать часов. В перекрестных допросах участвовали по двенадцать следователей! От нее требовали имена, места, темы разговоров… Восемь месяцев тяжелейших, ничем не заслуженных испытаний серьезно подорвали здоровье Елены Ивановны. Резко ухудшилось зрение. В ее медицинской карте значились тринадцать хронических заболеваний! Елене было так тяжело, что она несколько раз порывалась перегрызть себе вены. Но удерживала мысль: Господь не простит самоубийства.

В чем же ее пытались обвинить? Стандартно — в шпионаже, в связях с Польшей, в антисоветской деятельности… 58-я статья по ложному доносу, как это происходило тогда со многими. Но в случае Казимирчак-Полонской был нюанс: автором доноса оказался… местный священник. Он нарушил тайну исповеди.

Связь с Польшей Елена действительно не теряла: там где-то жил ее муж, там остались друзья и близкие. При возможности она отправляла туда весточки.

Ещё в вину ей ставили религиозные убеждения. Здесь арестованная не только не отпиралась, не пыталась скрыть свою веру, а, напротив, свидетельствовала о ней. Это была единственная опора для женщины, дававшая ей силы терпеть страдания.

О том, по чьей «милости» Елена оказалась в тюрьме, она узнала от одного из следователей: он показал ей тот самый донос. Имя следователя Елена Ивановна никогда не называла, но, судя по всему, это был человек, который на своей должности сумел не растерять чести, совести и не очерстветь сердцем. Услышав о предательстве священника, арестантка прочитала следователю лекцию Николая Бердяева «Достоинство христианства и недостойность христиан». На следующий день они снова говорили о Боге...

Позже Казимирчак-Полонская рассказывала, что до начала искреннего общения с тем следователем пыталась обманывать других дознавателей, путалась в своих показаниях: «Засыпаешь в черном отчаянии. Вдруг ночью, как меч, прорезал мое сознание апостол Павел и говорит: "А я в тюрьме не лгал"». Это откровение, полученное во сне, вдохновило ее на такие слова, что Елена Ивановна сумела превра­тить мучительные допросы в проповеди! И вера ее была такой глубокой, а сила убеждения такой мощной, что случилось невозможное: следователь, который вел ее дело, уверовал в Бога! И добился освобождения Казимирчак-Полонской из тюрьмы! Он даже провожал ее на вокзал, помогал донести чемодан до вагона поезда в Ленинград — сама Елена Ивановна была так измучена, что уже не в силах оказалась удержать в руках даже буханку хлеба.

Трудно поверить, что один человек способен вынести столько горя. Освобождение из тюрьмы, казалось бы, должно было положить конец череде несчастий. Но нет: Елена Ивановна узнала, что, пока она была в Бутырке, ее мать в Херсоне сдали в психиатрическую больницу. Там Евгения Николаевна умерла.

Муж где-то за «железным занавесом», и встре­титься им уже будет не суждено. Сын и мать — в могиле. Больше никого у Елены Ивановны не осталось.

На этом беспросветном фоне уже совсем незначительной неприятностью показалась новость о том, что один из сотрудников ленинградского астрономического института, воспользовавшись тем, что Казимирчак-Полонская в тюрьме, присвоил ее кандидатскую диссертацию и под своим именем опубликовал результаты ее исследований.

Орбиты дальние и ближние

…Красивая строгая женщина в лаборатории рядом с ЭВМ просматривает стопку перфокарт. Протягивает молодому коллеге:

— Как это? Комета заходит не в ту область, в которую должна. Либо это чудо, либо ошибка. Коля, вы всё проверили?

— Всё проверил, — уверенно кивает ученый.

— Всё проверили?! — астроном внимательно смотрит на коллегу из-под очков.

— Всё проверил!

Женщина ещё раз берет перфокарты и, перебирая, внимательно просматривает их на свет:

— А вот это что?.. Никакое это не чудо, Коля, а элементарная ошибка!

…Пока путь в Ленинград недавно отпущенной заключенной был заказан, Елена Ивановна поселилась в Одессе. В 1953 году она получила должность доцента кафедры высшей математики Одесского педагогического института. Четыре года прожила у моря — почти отшельницей. Работала, преподавала, молилась. «В люди» практически не выходила. Она написала больше ста работ по астрономии и мечтала о возвращении в северную столицу.

Переехать получилось, лишь когда наступила хрущевская оттепель.

В Ленинграде Казимирчак-Полонская поселилась в маленькой однокомнатной квартирке и снова с головой погрузилась в работу, поступив в тот самый Институт теоретической астрономии Академии наук, из которого ее уже когда-то «сократили». Работала ещё и в Пулковской обсерватории.

Доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник Института прикладной астрономии РАН Виктор Шор вспоминает:

«Я с ней познакомился в 1956 году. Она устроилась на работу, а я в тот же год поступил в аспирантуру. Елена Ивановна была уже немолодым человеком, но стала осваивать работу на вычислительных машинах. И освоила ее весьма хорошо. Она поставила перед собою грандиозную задачу: исследовать движение всех известных короткопериодических комет на ЭВМ. Для этого она создавала фонд координат возмущающих планет на перфокартах, где числа записываются с помощью отверстий. Выверяла на этих перфокартах каждую дырочку…»

Докторскую степень Елена Ивановна получит в 1968-м. Многие исследования Казимирчак-Полонской на годы и даже на десятилетия опережали аналогичные работы, проводившиеся на Западе. В частности, без переведения на перфокарты координат всех больших планет считать динамику кометных орбит было бессмысленно. При этом Елена Ивановна была очень требовательна. Ошибок не допускала, сама всё перепроверяла.

Параллельно с научной деятельностью, на другой своей «орбите» она жила активной и наполненной духовной жизнью.

Ее учеником и коллегой в институте стал выпускник математико-механического факультета Ленинградского университета Николай Беляев, будущий известный протоиерей. Он прошел путь от старшего лаборанта до ведущего научного сотрудника, участвуя вместе с Еленой Казимирчак-Полонской не только в исследовании движения комет, но и в организации и проведении Всесоюзных и международных конференций по динамике малых планет и комет, в частности по комете Галлея.

Собственно, отец Николай и к вере пришел благодаря ей. Елена Ивановна организовала на дому тайный кружок по изучению православной веры, в котором участвовал и Беляев. Он вспоминал, что у Казимирчак-Полонской был даже чемодан с двойным дном, в котором ей передавали духовную литературу. Риск был высок, но Елену Ивановну уже ничем нельзя было напугать.

И ещё многие выходцы из ее «гнезда» стали потом священниками и монахами.

Будущий протоиерей Виталий Головатенко, как он сам потом вспоминал, шел к ней как к доктору физико-математических наук, но, когда оказался в квартире, где все было в «приятных зеленоватых тонах», вдруг увидел уголок с иконами. Это его тогда поразило — настолько не вязалось с образом известного астронома: «Я стал священником на девяносто процентов благодаря Елене Ивановне».

Однажды она ехала в поезде. Через вагоны проходили нищие: бабушка-поводырь вела слепую девочку. Та пела — очень чисто, прекрасным голосом — и собирала милостыню. Елена Ивановна остановила их, познакомилась, а потом взяла над ребенком неофициальную опеку. У девочки оказался тонкий слух и прекрасные способности. Казимирчак-Полонская многие годы помогала ей и с лечением, и с обучением, и с воспитанием.

Лишенная родного сына, Елена Ивановна всю свою нерастраченную материнскую нежность, любовь, заботу отдавала другим. Была и наставником, и собеседником, и помощником, и утешителем. Вела огромную переписку. С ней было интересно и просто. При том что себя она всегда держала в строгости: аккуратистка и настоящая аристократка, она даже в самой бедности была безупречна и в одежде, и в поведении, и в речи, и в культуре мысли.

А дома на ее небольшом рабочем столе стоял портрет красивого мальчика на велосипеде. На стене висела фотография маленького мученика с подписью: «Сереженька в гробу». На небольшом круглом столике стояла ещё одна рамочка с латинским изречением «Через тернии к звез­дам!»

Небесный чин

В 1987 году, когда Елене Казимирчак-Полонской было уже за восемьдесят, она приняла монашеский постриг. По благословению Патриарха Алексия II ей было оставлено прежнее имя — Елена. Так подтверждалось, что самой жизнью эта женщина уже была подготовлена к небесному чину и давно уже была инокиней в миру. Монашеское облачение на постриг ей прислал старец Псково-Печерского монастыря архимандрит Иоанн (Крестьянкин). Они были хорошо знакомы.

Работу в Институте теоретической астрономии Елена Ивановна оставила ещё раньше — после семидесяти. Оставила, чтобы заняться переводами, по просьбе Ленинградской духовной академии.

Писатель, главный редактор журнала «Православный летописец» Людмила Ильюнина, близко знавшая Елену Ивановну в последние годы ее жизни, вспоминала:

«Непонятость и одиночество — самый тяжелый, теперь уже монашеский крест, который понесла Елена Ивановна, — выразились в первый же год после пострига в том, что назначенный (не знакомый с ней прежде) духовник и мать-восприемница (монахиня из «простых бабушек») стали требовать, чтобы она оставила свои научные занятия, чтение лекций (тех, что она читала студентам духовных школ), работу над статьями и домашние занятия с молодежью, а посвятила себя исключительно посту и молитве. <…>

“Сила Моя в немощи совершается” — в действии этого духовного закона убеждались все, кто был свидетелем ежедневного подвига монахини Елены последних лет ее жизни. Она продолжала не только по-прежнему трудиться как ученый — писала статьи, читала лекции (благословение на этот труд она десятилетие назад получила от митрополита и от ректора духовных школ), но, теперь уже легально, продолжала вести встречи с людьми: собрала и официально оформила общину прп. Сергия Радонежского — студенты, врачи, ученые, художники внедряли в прак­тику Христовы заповеди о любви к ближнему. Они помогали неимущим одиноким старикам в больнице, организованной матерью Еленой, а после выписки навещали и поддерживали нуждающихся в заботе. Мать Елена занималась с врачами готовившейся к открытию епархиальной больницы блаженной Ксении, организовывала помощь (силами общины) одиноким и больным старым людям, продолжала заботиться о своей приемной дочери».

Членов своей общины матушка Елена благословила выучить молитву об умножении любви и читать ее. Призывала их «нести апостольское служение», имея в виду слова Христа «идите и научите все народы». Здоровье матушки Елены к тому времени уже было сильно подорвано. Через год после принятия монашества она практически полностью ослепла.

Ей было очень тяжело, но священники из Духовной академии просили матушку, и она читала лекции студентам Академии. Были те, кто обвиняли мать Елену в том, что она нарушает послушание, но она видела и знала, что это ее долг.

Легендарной стала лекция матушки Елены о святом благоверном князе Александре Невском — он был для нее идеалом служения и ответственности. Казимирчак-Полонская читала ее студентам Духовной академии. А потом написала статью о святом. Те, кому посчастливилось слышать ту лекцию, теперь уже священники, вспоминают ее до сих пор как новое, живое слово, перевернувшее их сознание.

Протодиакон Владимир Василик слушал лекцию матушки Елены в 1988 году:

«Меня поразил ее облик, но более всего речь, ясная, четкая, с дореволюционным произношением, и удивительная культура мысли — непревзойденная аналитичность и в то же время способность к широким и обоснованным обобщениям, а также широчайшая историческая эрудиция. Однако, помимо этого, присутствовало и нечто большее — горячая убежденность, огромная вера и глубинное проникновение в духовный мир Александра Невского, как будто бы она говорила о своем современнике. И действительно, как позднее отмечали духовные чада монахини Елены, ее судьба была в чем-то сходна с судьбой святого князя: и ее убежденность в том, что “не в силе Бог, а в правде”, и ее личный выбор между Западом и Востоком, когда она вернулась в Советский Союз, и ее дерзновение, подобное отчаянному мужеству Александра Невского во время Невской битвы, и в то же время — ее трезвое и зрелое смирение перед жизненными реалиями».

В последние годы ослепшая матушка Елена уже не могла ходить и двигаться — ее переносили на стуле. Но при этом не оставляла забот о других людях, наставлений.

Монахиня Елена (Казимирчак-Полонская) отошла ко Господу 30 августа 1992 года. Ее похоронили на высоком холме у Пулковской обсерватории на небольшом «астрономическом кладбище».

Уходя из жизни, она повторяла одно слово: «Выше! Выше!..»

---

При подготовке использованы:

• Автобиография: Монахиня Елена
  (Казимирчак-Полонская). «О действии благодати Божией в современном мире».
• Журнальные публикации: Владимир Лазарев. «Времена жизни». («Новый журнал» № 261/2010);
  Ольга Сергеева. «Земное и небесное» («Вода живая» № 1/2010); Анастасия Наконечная. «Астроном-миссионер» («Вода живая» № 11/2012).
• Интернет публикации: Евгения Лобаева. «Немцы уже хотели ее расстрелять…» (miloserdie.ru); «Выше! Выше!» К 30-летию кончины монахини Елены (Казимирчак-Полонской) (pravoslavie.ru).
• Телефильм: Борис Алмазов. «Монахиня Елена (Казимирчак-Полонская)» из серии «Петербургские заступники».