Одним недавним зимним утром мы, как всегда, собирались с семьей в храм. И, как всегда, опаздывали.
Маленький Антошка убегал от папы, который пытался натянуть ему свитер, семилетняя Сонька уже влезла в пальто и ботинки.
— Так, мы пойдем с тобой вперед, а папа с Антошкой нас догонят, — решила я, завязывая теплый шарф. — А то мы и так уже на половину службы опоздали.
И тут я обратила внимание на Сонино пальто:
— Ну как же так?! Я ведь тебе сказала вчера его почистить! Ты опять забыла?
Сонька виновато опустила глаза и поковыряла пятна грязи на своем стеганом пальто.
— Значит, так, — решила я. — Ты сейчас его снимаешь, чистишь и приходишь на службу вместе с папой и братом, а я пойду. Должны же быть хоть какие-то последствия твоей забывчивости.
Я ушла, хлопнув дверью. Меня встретил серый тихий парк. В ожидании снега он стоял, как будто задумался о чем-то важном, вечном. В такое время, еще бесснежное, но уже зимнее, кажется, что вся природа чего-то ожидает и замирает. Может быть, она ждет Рождества Христова?
Я бежала по сухим прошлогодним листьям. Вот на этой полянке с большим бревном мы летом весело сидели с Соней и рисовали. А теперь Соня, скорее всего, опоздает на причастие из-за моей строгости. Ну а с другой стороны, ведь нужно же воспитывать ответственность в ребенке...
— Господи, прости, я была неправа. Грязь на пальто не так важна, как успеть на исповедь и отчистить пятна на душе. Да, и сама я хороша — разозлилась, наказала ее. Помоги Соне успеть!
Прибежав в теплый храм, где уже пели «Верую», я продолжила молиться за Соню, за нас с ней: чтобы Господь помог мне быть мудрой любящей мамой, которая понимает, когда нужно быть более твердой, а когда — мягко простить.
Вот уже вынесли Чашу, все потянулись к вперед, а я всё стояла у двери и оглядывалась: «Где же они? Неужели совсем не придут?» Наконец в дверях показалось сине-белая куртка мужа, за ним вошел румяный, как снеговичок, укутанный Антоша. Последней вплелась хмурая Сонька, увидела меня:
— Ну вот, из-за тебя я опоздала. И я вообще сегодня не буду причащаться! — заявила она.
— Смотри, конечно, это твой выбор, — ответила я, пытаясь изо всех сил быть мудрой мамой. Обняла ее, холодную и застывшую, пытаясь отогреть. Мы смотрели как причащаются другие. — А вообще, Сонь, ты могла бы еще и успеть. Если хочешь. Может быть, не стоит упрямиться?
— Но я же не исповедовалась! Меня батюшка не пустит, — громким шепотом ответила она.
— Он тебе говорил, что можно, если ты не успеваешь, и без исповеди.
Соня посмотрела на меня долгим задумчивым взглядом:
— А что, к причастию еще идут?
Как раз в этот момент Чашу унесли в алтарь.
— Ну всё, тогда в следующий раз, — обняла я ее.
После того, как все приложились ко кресту, Соня уткнулась в меня, глаза покраснели.
— Ну, что ты, заюшка моя, что случилось?
Она разрыдалась:
— Меня сейчас батюшка спросил «хочешь причаститься?», а я сказала «нет».
Она продолжала горько плакать.
— Моя хорошая, а ты хочешь?
— Да, — всхлипнула она.
— Давай я сейчас подойду, узнаю, вдруг еще можно.
Я подбежала к нашему знакомому алтарнику: «Простите, пожалуйста, Анатолий! Соня все-таки очень хочет причаститься. Можно?»
Я с надеждой посмотрела сквозь приоткрытую дверь алтаря. Через минуту врата открылись, зажегся свет, как будто службу решили продолжить.
Батюшка вышел с Чашей, я подтолкнула смущенную и заплаканную Соню. Смотрела как она причащается, улыбается в ответ на что-то, сказанное батюшкой, и молилась — и за нее, и за нас, и что, слава Богу, из-за нашего с ней упрямства Господь не лишил ее причастия, а простил, принял. И дал ей принять Себя.
