Просите, и дастся вам, ищите и обрящете…
В прошении выявляется вера христианина в то,
что он небезразличен Богу, в то,
что Бог не может остаться безучастным
по отношению к человеческой боли,
что Бог сострадает ему во всем кошмаре его жизненной ситуации,
что это их общая боль.
Возвращаясь непосредственно к нашей теме, отметим, что заупокойная молитва — это просительная молитва, но не только просительная, а еще и ходатайственная молитва. А это значит, что сам молящийся об упокоении усопшего, выступает не просто в роли просителя, но и в некотором смысле в роли поручителя, в роли того, кто готов восполнить то, на что уже неспособен отошедший в мир иной близкий ему человек. Поэтому огромное значение имеют не только взаимоотношения с Богом самого усопшего, но и духовное состояние того, кто молится о его упокоении.
Мы поговорим о двух смысловых центра православного поминовения усопших, которые в равной степени присутствуют в заупокойных текстах: о ходатайстве за душу умершего и о покаянии. В силу того что заупокойная молитва все-таки по преимуществу является просительной молитвой, мы остановимся на этом моменте подробнее. Здесь обязательно нужно сказать, что любой диалог, а молитва это всегда диалог между человеком и Богом (или человеком и человеком), предполагает наличие чувства такта, которое митрополит Анастасий Грибановский определяет как «ум благородного сердца». Поэтому молитвенный диалог становится подлинным, если приоритетным для молящегося являются не его собственные интересы, но Тот, Кто должен его услышать, к Кому он в данный момент обращается.
Возникает резонный вопрос: на каких основаниях мы можем что-либо просить у Бога? Можем ли мы это просить у Того, Кто нам не известен, не близок, безразличен, Кто для нас по сути чужой? Не является ли наше прошение действительно бестактностью по отношению к Нему? Ведь странно было бы просить незнакомца оказать неоценимую услугу близкому вам человеку. Но в отношениях с Богом все еще сложнее, так как эти отношения не могут строиться на корыстных началах, и даже если в основе нашего прошения, нашего ходатайства лежит самый благородный посыл — желание блага усопшему дорогому для нашего сердца человеку. Молитва никогда не может носить характер сделки, молитвенные отношения с Богом — это не деловое партнерство по принципу: я что-то делаю для Тебя, а Ты для меня, я соблюдаю нравственный или ритуальный закон, а Ты исполняешь Свои обетования.
У разных народов и в разных странах существуют различные обряды погребения усопших. Христианское мировоззрение сформировало свои традиции. Однако современные реалии жизни тоже диктуют свои условия. В крупных городах все сложнее найти место на кладбищах, традиционное христианское погребение в землю может стоить очень дорого, и в результате кремирование усопших происходит все чаще.
5 мая 2015 года Священный Синод Русской Православной Церкви принял документ «О христианском погребении усопших».
Традиции христианского погребения связаны с верой в телесное воскресение умершего и отношение к телу как «храму Божию», а потому для православного христианина важно, чтобы к его телу с почтением относились и после смерти.
Вот как об этом пишет митрополит Сурожский Антоний: «Эту любовь, эту заботливость, это благоговейное отношение к телу мы находим в Православии; и это сказывается удивительным образом в службе отпевания. Мы окружаем это тело любовью и вниманием; это тело — центр службы отпевания усопшего; не душа только, но и тело. И действительно, если подумать: ведь ничего нет в человеческом опыте не только земного, но и небесного, что не достигло бы нас через наше тело».
В документе «О христианском погребении усопших» говорится о том, что погребение усопшего в землю ближе к библейской традиции, чем кремация: «Захоронение тела в земле, а также в высеченных в камне гробах или пещерах соответствует вере Церкви в то, что наступит день всеобщего воскресения, когда «земля извергнет мертвецов» (Ис. 26:19) и «посеянное в тлении восстанет в нетлении» (1 Кор. 15:42). «Дотоле же возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его» (Еккл. 12:7)».
Однако нельзя говорить о том, что кремация лишает человека надежды на спасение. Марк Минуций Феликс, умерший в самом начале III века, четко сформулировал отношение христиан к разным обрядам погребения «Мы не боимся никакого ущерба при любом способе погребения, но придерживаемся старого и лучшего обычая предавать тело земле».
Эта точка зрения остается неизменной и в наши дни. Православная Церковь считает «нормой захоронение почивших христиан в земле», а к кремации относится «со снисхождением»: «В том случае, когда такое погребение не предусмотрено местным светским законодательством или связано с необходимостью транспортировать умершего на большие расстояния или же невозможно по иным объективным причинам, Церковь, считая кремацию явлением нежелательным и не одобряя ее, может со снисхождением относиться к факту кремации тела усопшего. После кремации прах должен быть предан земле. При этом пастырям следует напоминать родственникам усопших и лицам, ответственным за организацию захоронений, о церковном отношении к кремации».
Иными словами, Церковь относится к кремации как к вынужденной форме погребения, но при этом не лишает усопшего и его родственников своей молитвы и утешения.
Для того, чтобы понять, почему Православная Церковь так заботится о целостности человеческого тела даже после смерти, достаточно процитировать преподобного Симеона Нового Богослова: «Как Христос божественною Своей силою сделал Тело Свое иным, то есть духовным, и так воскресил его от гроба: так и мы сделавшись прежде здесь подобными Христу по душе, тогда (при всеобщем воскресении из мертвых) станем подобны Ему и по телу, — люди по естеству и боги по благодати, как и Христос, будучи Бог по естеству, соделался человеком, как есть человек, по великой Своей благости».
Нужно дать себе ясный отчет в том, что в религиозной жизни не может быть никаких гарантий. Мы не можем навязывать Богу свою волю и свои представления о том, что хорошо, а что плохо, человек сам по себе отчасти лишен способности различия добра и зла. Об этом свидетельствует и русская поговорка: «Благими намерениями выстлана дорога в ад». Что в данном случае является благом, а что может нанести непоправимый вред человеческой душе, какое из двух зол является наименьшим — это не дано нам определить, глубина бытия скрыта от рефлексирующего рассудка.
Поиск правды без Бога чреват катастрофой. Это предостережение можно отнести в равной степени как к жизни отдельного человека, так и к истории народов и государств. Как известно, борьба за свободу, равенство и братство, под лозунгами которой совершалась французская революция в конце XVIII века, закончилась общеевропейской войной. А плодами эпохи Просвещения, среди прочих достаточно сомнительных достижений, стал аморализм маркиза де Сада и гильотина. Поэтому поиск духовного блага для человека возможен лишь в самоотречении, в самоотречении не только от своих желаний, дабы не было соблазна принять желаемое за действительное или навязать свои желания Богу, но и в отказе от тех стереотипов и рассудочных построений, которыми мы руководствуемся в повседневности.
Акт веры заставляет нас пойти на определенный «риск», положившись на волю Божию, довериться Ему подобно Аврааму, который вел своего сына Исаака на заклание, внимая Божественному повелению. Мы должны выпустить усопшего из своего эгоцентричного мира и передать его в руки Божии. При этом даже не помышляя думать и пытаться что-либо решать за Бога, так как всякая наша правда пред Ним есть «руб поверженный», а мудрость мира — сущее безумие. Близость к Богу рождается через доверие к Нему. Даже на первых порах, когда потеря близкого переживается наиболее остро, мы должны не жалеть себя, не упиваться своим горем, а прорваться через собственные эмоции к Тому, перед Кем мы ходатайствуем за того, кого любим, кого мы потеряли на земле, но пока еще не обрели в вечности. Поэтому в данном случае, возможно, особую значимость имеют такие постоянные и неотъемлемые элементы христианской молитвы, как славословия Богу.
Насколько сложно в такой жизненной ситуации честно произнести привычные слова: Слава Отцу и Сыну и Святому Духу всегда, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь. Действительно нелегко сказать это от всего сердца, когда мы видим перед собою лежащим обезображенным смертью того, кого, возможно, мы любим более всех живущих на свете. Бог, во власти Которого все на земле, отнял у меня самое дорогое, могу ли я дать на это свое внутреннее согласие? Для преодоления такого барьера нужны необычайная решимость веры и подлинное самоотречение. Самоотречение доступно каждому из нас, если он заглянет внутрь себя и сможет отделить любовь к усопшему от иных своих переживаний, и в этой любви уже есть начаток подлинного отречения от себя, начаток любви и абсолютного доверия к Богу.
Вернемся же теперь к нашему вопросу, — так в каком же случае мы имеем, так сказать, «моральное право» просить у Бога. Ответ мы можем найти в заключительных словах заупокойной ектеньи, которая возглашается в начале чинопоследования панихиды:
Милости Божия, Царства Небеснаго, и оставления грехов испросивше тем и сами себе, друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим.
Отдать себя и отдать ближнего в руки Бога — вот главное условие любой просительной молитвы. Каждое наше прошение обретает свою завершенность именно в этих словах, именно при таком понимании взаимоотношения человека и Бога, где каждая из сторон молитвенного диалога всецело посвящает, передает себя другой стороне. Но зачем просить о чем-либо Бога, если Ему и так известно о том, в чем мы на данный момент нуждаемся, обо всех наших желаниях, которые, к слову сказать, часто расходятся с нашими потребностями? Ребром этот вопрос ставит само Евангелие, говоря о том, что Отец наш Небесный и так знает наперед, в чем мы имеем нужду (см.: Мф. 6: 30). Господу известны все наши мысли, все наши вопрошания, не нужно ли ограничить молитву нашу одним лишь единственным прошением: «Да будет воля Твоя…», не будет ли это для нас достаточным? Возможно, на определенной духовной высоте, на которую суждено подняться лишь единицам, это действительно так, и подлинная молитва совершается в безмолвном созерцании Божественной Славы. Для нас же, людей приземленных, возможность обратиться к Богу с просьбой открывает саму перспективу духовной жизни. В прошении выявляется вера христианина в то, что он небезразличен Богу, в то, что Бог не может остаться безучастным по отношению к человеческой боли, что Бог сострадает ему во всем кошмаре его жизненной ситуации, что это их общая боль. Но и христианин хоть с мало-мальским молитвенным опытом начинает догадываться, что и он со своей стороны призывается разделить боль и страдание Бога, разделить Крест, умереть и воскреснуть с Ним. Человек, вступивший в союз со Христом, уже не обречен на перспективу выживания в одиночку, но саму свою жизнь, все, что ему дано и, наоборот, чем он обременен, разделяет с Самим Христом и другими членами Церкви. Недаром при совершении Таинства Крещения священник трижды спрашивает крещаемого, имеет ли он твердое намерение сочетаться со Христом, то есть войти с Ним в духовный союз, посвятить себя служению Его Правде. Вне этого крещального обета верности нет самого христианства, в конечном счете, нет и действительного единства человеческого рода, а лишь некая совокупность людей, обреченных на вечное одиночество.
Текст был опубликован в книге «Смерть и воскресение» священника Максима Вараева (Издательство «Никея»). Человек всегда не согласен со смертью, человек не может принять ее, потому что смерть противна человеческой природе. В своей книге отец Максим рассказывает о богословии человеческой смерти, о уповании на Бога, о тоске человека и возможности ее преодоления.
С любезного разрешения издателя публикуем фрагмент из книги.
