«О дивный новый мир»: безбожная антиутопия? 7 незаметных деталей книги Хаксли

Чем же дивен этот новый мир?

Впервые я прочитал «О дивный новый мир» в молодости, на рубеже 80–90-х годов прошлого века, и как-то не особо впечатлился. С «1984» Оруэлла не сравнить, думал я. Где тут кровавый оскал тоталитаризма? Где ужасы? В молодости вообще тянет на ужасы.

С тех пор прошло тридцать пять лет, я перечитал роман другими глазами — и увидел наконец то, чего мне так не хватало в двадцать с копейками и чего мне так не хочется сейчас. То есть ужасы.

А еще я посмотрел читательские отзывы — и мой ужас умножился на некоторый коэффициент, явно больший единицы. Потому что изображенный в романе мир этим читателям вполне себе нравится.

Ну в самом деле: войн давным-давно нет. Голода нет, жутких болезней нет. А изобилие есть. Гулага нет, «Министерства любви» (как у Оруэлла) нет, «пожарных» (как у Брэдбери), сжигающих книги, нет — и самих книг, впрочем, тоже. А вот секс направо и налево — пожалуйста. А препарат, улучшающий настроение и безопасный для организма, — пожалуйста! Не просто разрешено — рекомендовано! И всеобщая стабильность, уверенность в завтрашнем дне, куча всяческих развлечений. И это антиутопия? — недоумевали читатели. Наоборот, утопия!

Что ж, посмотрим, какова «цена вопроса». Чего еще нет в этом якобы дивном новом мире? Кстати, сама эта фраза, давшая название роману (в оригинале Brave New World), — цитата из пьесы Шекспира «Буря».

Ну, прежде всего, нет семьи. Нет естественного деторождения. Люди появляются на свет в неких «инкубаториях» и там же воспитываются вплоть до совершеннолетия. Брака нет. Слова «отец» и «мать» считаются неприличными. Секса навалом, один из основных лозунгов — «каждый принадлежит каждому», но никакой любви, никаких постоянных отношений!

Политическая система — диктатура технократов. Нет ни демократии, ни свойственного традиционным тоталитаризмам культа великого вождя. Всем управляет совет управителей, то есть администраторов, решающих всякие управленческие вопросы. И всех это устраивает, о политике вообще никто не думает.

А еще там кастовая система, причем касты (обозначенные буквами греческого алфавита) отличаются друг от друга биологически. В инкубаториях по-разному, на физико-химическом уровне, выращивают эмбрионов — в результате чего получаются разные породы людей. Высший сорт — альфы, затем беты, поглупее, низший — эпсилоны, фактически человекообразные обезьяны. Все касты воспитываются в преклонении перед высшими и презрении к низшим. И все довольны своим положением, потому что чем ниже каста, тем меньше мозгов, тем меньше ресурса для сомнений.

Да, еще нет культуры (настоящей, конечно, а не мыльных опер с порнографическим контентом, какие там показывают в кино). И не потому что запрещена — просто сама вымерла, естественным путем.

И конечно, нет религии. Слово «Бог» давно забыто, церкви снесены или переделаны в центры досуга, религиозной литературы тоже нет. Но поскольку свято место пусто не бывает, то вместо настоящей религии там внедрен искусственный культ, так называемое «фордианство». Поклоняются известному в прошлом веке бизнесмену Генри Форду, фигуру которого мифологизировали. Его называют «Господь наш Форд», в честь него устраивают молитвенные собрания (которые вообще-то обязательны, одно из таких собраний весьма ярко и язвительно показано в тексте). В чем суть этой квазирелигии, понять трудно, непонятно даже, приписываются ли «Господу Форду» какие-то сверхъестественные свойства. Скорее нет, чем да, учитывая плоский материализм, которым пропитано мышление героев. Но главное же в фордианстве не мистика, а пресловутое «чувство локтя», которое оно дает. То есть удовлетворяет понятную психологическую потребность.

Да, забыл сказать: все это счастье происходит в XXVI веке, в 632 году «эры стабильности», отсчет которой идет от 1908 года — года появления «Т-модели» Генри Форда, автомобиля, который был пущен в массовое производство. Кстати, сам Хаксли спустя пятнадцать лет после первого издания своего романа (1932 год) писал, что недооценил стремительный прогресс науки и техники и считает, что «дивный новый мир» наступит не через шестьсот лет, а не более чем через сто.

Что там происходит?

Наверное, нужно вкратце сказать о сюжете, не боясь спойлеров. Потому что не в сюжете суть, сюжет — это просто несущая конструкция, позволяющая раскрыть то, что действительно волнует автора.

Все просто. Есть двое героев, которых можно считать главными. Это молодые люди Бернард и Ленайна. Бернард испытывает к Ленайне влечение (назвать это любовью сложновато) и, пытаясь добиться ее расположения, в выходные везет ее на экскурсию в Америку, в индейскую резервацию. Да, оказывается, в дивном новом мире есть и такие островки мира старого. Признано экономически нецелесообразным цивилизовать отсталые племена, поэтому территорию их проживания просто окружили колючей проволокой, пустив по ней ток высокого напряжения.

В резервации они знакомятся с белым юношей Джоном, который родился там и воспитан как индеец. Его мать со своим тогдашним ухажером двадцать лет назад тоже отправилась в резервацию на экскурсию, но произошло ЧП, она упала со скалы, а ухажер, не пытаясь ее отыскать, отбыл восвояси. Женщину подобрали индейцы, вскоре выяснилось, что она беременна от ухажера. Не сумела предохраниться. Родился мальчик, вырос. Воспитывался на индейской культуре, на путаных рассказах матери о прекрасном мире за колючкой, а еще на сборнике пьес Шекспира, который каким-то образом оказался у индейцев и за шестьсот лет более или менее сохранился.

Молодые люди берут Джона и его мать Линду с собой в Лондон. Бернарду это нужно для некой карьерной интриги. В Лондоне Джон знакомится с дивным новым миром, и — о ужас! — все оказывается не по маминым рассказам и не по Шекспиру. Затем мама умирает от передоза психостимулятора, Джон (которого все называют Дикарем) испытывает нервный срыв и пытается уйти из цивилизации, но из нее так просто не уйдешь, любопытствующие буквально преследуют его, и кончается все очень плохо. Да, еще и трагическая любовная линия — Джон томится по Ленайне, у него высокая любовь по-шекспировски. Хочет высоких отношений, но девушке он нужен только в качестве нового сексуального партнера — а это его бесит.

Собственно, сюжета здесь на рассказ, а не на роман, но сюжет в «Дивном новом мире» самостоятельной ценности не имеет. Он, скажем так, не послание, а только средство доставки.

Что там ужасного

Замятин, Оруэлл и Брэдбери показали чудовищный социум — жестокий, бездуховный, бескультурный... Этот социум уродует человеческие души. Но сами-то люди — такие же, как всюду и всегда. Природа человеческая там не изменилась, изменились общественные (а следовательно, и межличностные) отношения. Теоретически, если бесчеловечный политический строй когда-нибудь по какой-то причине сменится более гуманным, то постепенно восстановится норма, постепенно все вернется на круги своя. Герои «451 градуса по Фаренгейту» на это надеются, герои «1984» нет, но просто потому, что пребывают в полнейшей депрессии.

А вот «Дивный новый мир» страшнее именно потому, что здесь зло вторгается в саму природу человека. Физико-химическими методами формируют человеческий мозг, определяя пределы ума. Психологическими методами (гипнопедия) формируют мировоззрение. Для поддержания человека в состоянии радостного идиотизма применяют фармацевтические методы, то есть понятно какие препараты. А в результате получаются люди, которые как бы и не совсем уже люди. Даже генетически (напомню, про генную инженерию Хаксли не знал, но мы-то понимаем, что без нее выведение описанных у него каст невозможно).

В антиутопиях Оруэлла и Брэдбери плохой социум растлевает души. У Хаксли — искалеченная человеческая природа создает соответствующий ей социум. Такие люди, какие описаны в «Дивном новом мире», в другом социуме просто бы не выжили, как рыбы не могли бы выжить на суше. Поэтому никакой надежды Хаксли не дает. Случись, допустим, природный катаклизм, технологическая катастрофа, шансов на возрождение человечества не было бы. Хотя бы уже потому, что воспроизводиться такое человечество может только в инкубаториях, практически все женщины стерильны. Начать с нуля не получилось бы.

Фактически описанное в романе Хаксли человечество совершило суицид. Не физический, а духовный. И, как всякий суицид, это дорога в один конец. Если уничтожить в себе то, что может стать ростком некой новой жизни, отправной точкой изменений, то ничего уже не поделать. Человечество седьмого века «эры стабильности» лишено шансов на спасение не потому, что некие темные силы злобно гнетут. И даже не потому, что у всех промыты мозги и всех всё устраивает. Беда не в том, что они не хотят, а в том, что им нечем хотеть.

Что там прекрасного

Я попробовал взглянуть на «дивный новый мир» глазами тех, кому он понравился, кто хотел бы жить в нем. Конечно, такое желание — это реакция на ужасы нашего реального мира. Конечно, людям хочется стабильности (а стабильность — это базовая ценность в том социуме, что изобразил Хаксли). Людям хочется безопасности — и там она есть. Хочется хлеба и зрелищ — пожалуйста, кушайте. И даже самые сомнительные с традиционных этических позиций моменты, то есть секс без границ и психостимуляторы в свободном доступе, это ведь тоже может быть реакцией на ханжество, на всяческие злоупотребления властей. Подростковой такой реакцией, свойственной, впрочем, и вполне взрослым людям.

И я бы не стал безоговорочно такую реакцию и таких людей осуждать. Ее причина — не в испорченности, не в злонамеренности, а в страхе перед вполне понятными вещами. Эскапизм — бегство в мир фантазий — явление не новое и в той или иной степени свойственное каждому из нас.

Но давайте все-таки взглянем на «мир мечты» без розовых очков. Прежде всего, заметим, что таким дивным он представляется, только если смотреть из нашего мира, через нашу оптику. Нам может представиться, что, окажись мы там, то были бы счастливы, потому что избавились бы от этих проблем, от тех проблем... Но если бы мы там, в том мире родились (то есть появились бы на свет из бутылки в инкубатории), то не имели бы никакой возможности насладиться чаемыми радостями, потому что вообще не имели бы понятия о том, что жизнь может быть устроена иначе. У нас не было бы тех желаний, которые есть сейчас. Безопасность и стабильность мы воспринимали бы как обыденность, скучную, между прочим. И только психостимулятор сома позволял бы поднять настроение... Кстати, сома не столь уж безопасна. В тексте романа прямо сказано, что она разрушает здоровье, только не постепенно и плавно, а скачкообразно. После шестидесяти лет организм быстро разрушается, и — добро пожаловать в умиральницу. Ну ладно, лет в двадцать-тридцать это может казаться бесконечно далекой перспективой, но не вечно же будет двадцать-тридцать.

А вот каких реальных радостей жизни мы бы оказались там лишены? Радостей, которые есть здесь и сейчас, несмотря на все ужасы, на все «свинцовые мерзости»?

Прежде всего, любовь. Любовь не как синоним секса, а как высокое чувство, соединяющее людей. Любовь как выход за пределы себя. Любовь, дающая смысл жизни, дающая силы переносить беды. Нет там никакой такой любви, как нет и вообще долговременных половых отношений.

Еще это дружба. Там ее не то чтобы совсем нет, но для того мира она — совершенно нехарактерный формат отношений. Да, в романе описана дружба Бернарда и Гельмгольца, но это скорее простое приятельство, да и по контексту видно, что оба они — люди, мягко скажем, нетипичные.

Еще это творчество, то есть когда из ничего, из небытия усилием разума и воли создается нечто, имеющее ценность в глазах своего создателя. Мелодия, стихотворение, теорема... Нет там никакого творчества, никому это не нужно. Точнее, единственный вид его — порнографические фильмы. Ну и стишки-лозунги типа «чем старое чинить — лучше новое купить», использующиеся для гипнопедического обучения. Вот это востребовано.

А что насчет свободы? Ее не будет, и не потому, что злодей с дубиной встанет рядом и врежет, если совершишь что-то недозволенное. Все еще хуже: не возникнет желаний, идущих вразрез с общепринятым. Поведение людей там жестко запрограммировано — прежде всего, благодаря системе воспитания в инкубаториях, то есть внушению посредством гипнопедии. Вопрос не в том, насколько такое внушение действенно на самом деле, важно, что в рамках романа оно стопроцентно действенно. Вы не будете хотеть «странного», перед вами не встанет выбор, потому что вы просто не будете видеть развилки, возможности там, где они есть. Ну, исключая, конечно, совсем уж бытовые выборы — съесть на второе мясную котлету или рыбную, пойти развлечься в кино или на спортивную игру. Но ничего более серьезного.

С этикой тоже сложно. Не сказать, чтобы тамошние люди вообще не различали «хорошего» и «плохого», но само это различение сформировано у них той же самой гипнопедией, критерии хорошего и плохого — внешние, навязанные. Там не существует конфликта между собственным пониманием добра и зла и социально одобряемым. То есть свой собственный нравственный компас не работает.

А красота? То есть, говоря шире, умение видеть красоту в жизни и радоваться ей. Красоту в природе, красоту в искусстве, красоту в человеческих отношениях, красоту в мире идей (а мир идей — это, между прочим, вся наука). Никакой красоты там не предусмотрено, более того, посредством воспитания там во всех кастах, кроме «альф», целенаправленно убивают эстетическое чувство.

Кстати, раз уж зашла речь о кастах... А с чего бы вдруг, оказавшись в дивном новом мире, мы попали бы в высшую касту, в альфы? В дельты или эпсилоны не хотите? По сути, в биороботы. Мне это напоминает мечты некоторых людей о светлой эпохе Средневековья, о веках рыцарства и отваги, куртуазности и изящества. А вилами навоз выгребать не желаете ли? Изящно и куртуазно.

В общем, окажись мы в дивном новом мире, то были бы ничуть не счастливее, чем сейчас. Да, сытно, безопасно и стабильно. Но не в этом же счастье. Какой ценой было бы куплено такое существование? От чего пришлось бы отказаться?

Вообще-то все перечисленное — свобода воли, способность любить, способность различать добро и зло, разум, способность творить — это не факультативные опции, а суть человеческой природы, ее базовые свойства. Напомним, что в христианстве эти свойства не просто фиксируются как фундаментальные, а указывают на невообразимо высокий статус человека в мироздании, роднят его с Самим Источником всего сущего, составляют то, что в богословии именуется образом Божиим в человеке. То есть, создавая человека, Господь Бог сделал его в некотором отношении подобным Себе. Не животным, не биороботом. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их (Быт 1:27).

И вот всего этого, то есть проявлений Образа Божьего, в героях Хаксли почти не наблюдается. Чем пришлось бы нам пожертвовать ради дивного нового мира? Да вот Образом Божиим и пожертвовать.

Имитация жизни

Получается, что в мире Хаксли Образ Божий в человеке уничтожен? Убит?

Стоп, но ведь с христианской точки зрения такое невозможно! Божьи дары ведь зашиты не в биологии даже, а глубже, на каком-то уже нематериальном уровне! Воздействуя на тело человека, можно помешать ему эти дары реализовывать, проявлять, но сами-то они останутся внутри. Можно введением неких препаратов превратить человека в беспомощное существо, но это будет означать лишь то, что дух его заперт внутри, потому что для внешних проявлений нужна та самая «биология», которую разрушат. Однако Образ Божий не потеряется а, так сказать, окажется заблокирован, как блокируется банковский счет.

Вроде бы с богословской точки зрения оно так. Однако же на практическом уровне нет никакой разницы между бессрочно заблокированным счетом (на котором лежат миллионы) и просто отсутствием денег. Поэтому человек, полностью лишенный возможности пользоваться Божьими дарами, живет так, как если бы у него этих даров отродясь не было. Разве что внезапное уведомление, пришедшее из-за какого-то сбоя, вдруг нарушит его покой, на мгновение напомнит об иных возможностях, об иной жизни.

Можно привести аналогию также из электротехники. Вот есть генератор, в него залито топливо, он действует, вырабатывает энергию, но чтобы доставить ее куда нужно, требуются провода. А если они серьезно повреждены? Генератор-то по-прежнему исправен, только вот что есть он, что нет — без разницы. Ну в лучшем случае вместо полного отсутствия света в доме мы получим вспышки, которые пользы не принесут, а только создадут угрозу пожара.

Мы видим, что герои Хаксли — не совсем уж биороботы. В них есть Образ Божий, однако даже в самых лучших из них он не имеет возможности не просто напомнить о себе какими-то «аномальными» всполохами, а целостно реализоваться вовне. Поврежденные провода искрят — но и только. Например, Бернард испытывает смутное, непонятное ему самому недовольство окружающей действительностью, еще в большей мере ощущает неправильность мира интеллигент Гельмгольц, Ленайна — казалось бы, совсем пустая и примитивная — в финале испытывает нечто вроде угрызений совести, когда пытается вновь встретиться с Джоном. Даже Главноуправитель Мустафа Монд — казалось бы, главный злодей — тоскует по научному поиску, по физике, которую он бросил ради административной карьеры. Это вам не О'Брайен Оруэлла и не брандмейстер Битти Брэдбери. Но все искры бесполезны, герои не меняются, в них трепещет что-то живое, а возможностей реализовать эти движения души нет. И пусть до конца превратить человека в биоробота получается не всегда — все же тамошнее общество живет так, будто состоит из биороботов, а не из людей.

Поэтому и никакая вера тут в принципе невозможна, никакой катарсис, никакое покаяние. Да, материальными методами уничтожить высшее начало в человеке невозможно, а вот заблокировать его — вполне.

В этом-то и ужас «Дивного нового мира». Мира, где изменена человеческая природа. Где социум сформировался как среда, обслуживающая эту новую природу. Мира, который не имеет никаких шансов измениться, а может только уничтожиться вместе с человечеством как таковым.

Ядовитая мечта

Что-то мне этот дивный новый мир напоминает. Что-то старое и хорошо знакомое. А именно: «Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке. Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас как дети за то, что мы им позволим грешить... <...> И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла. Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твое и за гробом обрящут лишь смерть».

Да, это Достоевский, «Легенда о великом инквизиторе», вставная новелла из романа «Братья Карамазовы». Речь ведь о том же самом: если заблокировать людям духовное начало, то они, наверное, будут счастливы. Им не придется совершать нравственный выбор и нести за него ответственность, не придется принимать решения, не придется творить, то есть менять что-либо в себе и в мире. И они неспособны будут осознать всю сомнительность такого счастья. В романе Хаксли именно такого счастья желает человечеству уже упоминавшийся Главноуправитель, Его Фордейшество Мустафа Монд. Проще говоря, главный администратор Англии (напомню, что в мире Хаксли национальных государств нет, человечеством управляет совет Главноуправителей, член которого Монд курирует территорию бывшей Великобритании). Между прочим, интеллектуал, эрудит, в прошлом — талантливый физик. Речи его вполне созвучны тому, что в романе Достоевского говорит великий инквизитор: «Какой смысл в истине, красоте или познании, когда кругом лопаются сибиреязвенные бомбы? После той войны и была впервые взята под контроль наука. Люди тогда готовы были даже свою жажду удовольствий обуздать. Все отдавали за тихую жизнь. С тех пор мы науку держим в шорах. Конечно, истина от этого страдает. Но счастье процветает. А даром ничто не дается. За счастье приходится платить».

Многие с этим солидарны. Я говорю не о героях романа, а о реальных людях в реальной жизни. Многим хотелось бы такой стабильности, спокойствия, уверенности в завтрашнем дне, безопасности... Причем любой ценой. Если ради дивного нового мира надо отказаться от любви, от веры в Бога, от истины, красоты, творчества — ну что ж, надо так надо. А некоторые вообще не заметят потери, потому что все перечисленное не является для них значимой ценностью.

Не буду говорить о вещах очевидных — о том, как легко в политической жизни «монетизировать» такие мечты, как легко обмануть массы. Замечу только, что никогда эти мечты не становились реальностью, все попытки их воплотить кончались или крахом надежд, или — пускай и не сразу! — чудовищными социальными катаклизмами.

Но представим себе, что краха не будет, что найдется способ осуществить эти мечты в общемировом масштабе. Герой Достоевского, великий инквизитор, просто фантазировал, не знал он никаких иных методов, кроме угроз и пропаганды. А вот «великий инквизитор 2.0», Мустафа Монд такие методы знает — научно-технические. Знал бы автор Мустафы Монда, насколько наш мир — спустя почти сотню лет после выхода его романа — приблизился к сбыче этих ядовитых мечт!

Гамлет и пустота

Само название романа Хаксли — дословная цитата из Шекспира. Самый интересный герой, Джон, воспринимает мир сквозь призму творчества Шекспира. Отсылки к его произведениям встречаются в тексте постоянно. И вот вопрос: случайно ли это? Хаксли ввел шекспировскую тему только из художественных соображений, ради антуража или есть в этом глубокий смысл? Может, даже ключ к прочтению романа?

Мне кажется, эта линия — смыслообразующая. Вот есть юный Джон, Дикарь, как называют его жители Лондона. Джон воспитан в резервации, среди индейцев, и его мировоззрение сформировалось из трех источников. Во-первых, это культура и религия индейцев, среди которых он рос, хотя и постоянно ощущал свою чуждость. Причем культура эта — причудливая смесь древних языческих верований с «народным» христианством, где от христианского вероучения остались лишь некоторые формы (например, среди идолов, которым поклоняется племя, есть и фигура Христа). Во-вторых, это рассказы матери о прекрасном мире, где все счастливы, где покой и изобилие. И третий, главный источник — это собрание сочинений Шекспира. Пухлый том, который каким-то чудом сохранился у индейцев и достался подростку Джону.

Джон читает пьесы старинного драматурга, совершенно не понимая исторического и культурного контекста, он не вполне даже осознает, что перед ним — произведение искусства, художественный вымысел. Для него творчество Шекспира стало своего рода «библией», содержащей Истину с большой буквы. И представления о прекрасном мире из материнских рассказов совместились у него с содержанием шекспировских пьес. Именно такой он воображал жизнь по ту сторону колючей проволоки!

И вот он туда попадает. В первые же дни его картина мира трещит по швам. Оказывается, в Лондоне все не так, все не по Шекспиру. Нет высокой любви, нет верности, нет чести, нет благородства, справедливости... Для юноши это страшный шок.

А ведь был еще один юноша, переживший аналогичный шок. Тоже литературный герой. Да, вы правильно угадали — это герой Шекспира, принц датский Гамлет. Нетрудно увидеть в тексте Хаксли явные, подчеркнутые параллели. Как и Гамлет, Джон обнаруживает, что «порвалась связь времен», «век расшатался», мир вывихнут как сустав. И точно так же, как и перед Гамлетом, перед Джоном встает вопрос: а что в таком случае он должен делать? «Должна ли // Великая душа сносить удары рока // Или, вооружаясь против потока бедствий, // Вступить с ним в бой и положить конец Страданью» («Гамлет», перевод Михаила Загуляева).

Джон делает тот же выбор, что и Гамлет, — решает бороться (устраивает скандал в умиральнице, выкидывает в окно таблетки «сомы», которые тамошняя администрация выдает работникам в качестве зарплаты). И конечно, ничего у него не получается, да и не могло бы получиться.

А далее, когда не удалось уйти от этого, как оказалось, вовсе не дивного мира, после аффекта, когда он, видимо, убил Ленайну (прямо это в тексте не сказано, но намек достаточно ясный), перед Джоном встает следующий, еще более страшный вопрос. Тот же вопрос, что и перед Гамлетом вставал: лишить ли себя жизни, раз уж мир оказался настолько плох и пропала надежда «вправить вывих века»?

На этот вопрос Гамлет и Джон отвечают по-разному. Самоубийство для Гамлета не вариант, поскольку он сформирован христианской культурой, для него очевидный факт, что со смертью тела жизнь не кончается, что есть загробное существование. И страх перед столкновением с этой неизвестной и не поддающейся исследованию реальностью перевешивает в сознании Гамлета все возможные кошмары посюстороннего: «Кто б захотел // Нести спокойно груз несчастной жизни, // Когда б не страх чего-то после смерти, // Неведомой страны, откуда ни один // Еще доселе путник не вернулся...»

А Джон делает тот страшный выбор, который отверг Гамлет. Вешается. «Высоко за аркой там виднеются две покачивающиеся ступни».

Оставим сейчас в стороне оценки поступков Гамлета после его отказа от самоубийства. Здесь нам важен сам факт: у героя Шекспира есть система координат, соотнесенная с объективной для него и превосходящей его духовной реальностью. А вот Джону не на что ориентироваться: впитанные им из старой книги и рассказов мамы идеалы после выхода в дивный новый мир воспринимаются как обман, практиковавшаяся в резервации эклектическая религиозность тоже не приходит на помощь: эти случайные кусочки разных верований и суеверий не складываются в цельную карту реальности. Обрести что-то более глубокое, чем веру в «господа Форда» за границами резервации у него шансов, по понятным причинам, не было. Джон словно бы подвешен в пустоте, и поэтому последние фразы романа — о болтающихся словно над бездной ногах — звучат символически.

Казалось бы, противоречие: если творчество Шекспира стало для него тем, чем является Священное Писание для глубоко верующего человека, то ведь читал же он «Гамлета», и другие пьесы читал, где есть явные христианские посылы. Что же он тогда не внял? Ответ прост: для того чтобы в творчестве Шекспира эти христианские посылы увидеть, надо что-то знать о христианстве вне контекста его творчества. Эти христианские смыслы видели современники Шекспира, видим мы — потому что знаем, хотя бы в общих чертах, основы христианского вероучения. Оно отражается в художественном творчестве (и я сейчас не только о Шекспире), но по одному лишь отражению невозможно судить об оригинале. Джон фанатично верил (до поры до времени) во всё, что написал Шекспир, но у него не было ключа к пониманию заученных им наизусть пьес.

И тут мы сталкиваемся с проблемой: само по себе искусство не может защитить человеческую душу, не может открыть Истину. Нельзя надеяться на то, что искусство (и шире, вообще культура) может спасти и человечество, и отдельного человека (как надеются на это, например, герои «451 градуса по Фаренгейту» Брэдбери). Искусство способно лишь содействовать этому, но не более того. Оно помогает проникнуть в суть, в глубину жизни, но само по себе не является сутью. Подобно тому, как знание о Христе и даже глубокое восхищение Его образом на иконах и картинах — не то же самое, что личное общение с Ним.

Возвращаясь к Джону — не так уж на самом деле важно, почему у него не было духовной системы координат. Важно то, что ее не было, и потому он, Гамлет дивного нового королевства, оказался абсолютно беззащитен перед злом.

Собственно, не он один. Все остальные герои «Дивного нового мира» столь же беззащитны, просто не видят (и неспособны) увидеть всего ужаса своего положения.

* * *

Подводя итог: антиутопия Хаксли кажется мне куда более реальной, чем кровавый мир Оруэлла. Да, технически почти всё, описанное там, можно осуществить чуть ли не прямо сейчас. И да, это многим понравилось бы.

Впрочем, у Бога на нашу историю свои планы (это я намекаю на последнюю книгу Нового Завета, Откровение Иоанна Богослова, более известную как Апокалипсис), и «Дивный новый мир» в них не вписывается. Это утешает.