В августе 1979-го я и моя подружка Светка гостили у её родных: дяди Саши и его жены. Городские 14-летние девчонки — в глухой сибирской деревне. Помню, ездили с ними на сенокос.
Дядя Саша был настоящим сибиряком — коренным, деревенским. Поджарый, жилистый мужчина лет сорокá пяти. Очи черные, с ласковой смешинкой. Ранним утром он запрягал лошадь в телегу, пока жена его собирала в дорогу еду. На голову повязывал малиновый ситцевый платок, как бандану. Загорелый, ловкий. Похожий на индейца из приключенческих книжек. Вез нас на той деревянной телеге в невероятной тряске.
Приехав на небольшую полянку в лесу, лошадь хозяин распрягал, а нас «запрягал». Косили он и его жена. Нам же с подружкой поручали переворачивать сено, скошенное раньше. Солнце палило, комары кусали, но мы трудились от души.
Потом обед — в тенечке, на расстеленном покрывале. Макали в соль очищенное яйцо, закусывали сочной помидориной. Хлеб домашний: белый, с коричневой корочкой. Сначала надо хрустко откусить от огурца, потом от хлебного ломтя. На прохладное огуречное нутро — щепотку соли и опять куснуть от души. И квасу — домашнего, из стеклянной трехлитровой банки. Он сладкий, ядреный. Выпить жадно, аж задохнуться!
Вот дядя Саша ненадолго уходит и приносит в ладони что-то, похожее на кусок серого пластилина:
— Девки, пробовали дикий мед?
— А что это?
— Нате вот, у вас в городе такого нет.
Серый «пластилин» — это, оказывается, соты диких пчел. Мед в них жидкий, прозрачный, как вода. И вкусный!
У меня с собой фотоаппарат. Прошу заснять меня на лошади, но не знаю, как к ней подступиться. Дядя Саша говорит: лошадка смирная, не сбросит. Советует залезть на нее со стога. Забираюсь на стог сена, оттуда осторожно — на горячую рыжую спину. Имитирую всадницу, смеюсь. Дядя Саша придерживает лошадь, улыбается, Светка фоткает.
А поздними вечерами Светка и я обычно сидели на кухне. За столом, накрытым узорчатой клеенкой, раскладывали пасьянсы «на желание». Однажды дядя Саша подсел к нам и сказал: «Девчонки, убирайте карты. Доставайте листочки, диктовать вам буду». Мы вырвали по страничке из тетрадки в клеточку, ручки взяли.
Наш деревенский индеец откашлялся и начал: «Отче наш! Иже еси на на небесех! Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя...»
Мы старательно записывали чýдные слова. Дядя Саша сказал: это главная молитва, которой его научила в детстве мама. Советовал читать по утрам и когда страшно. И когда всё совсем плохо.
Вернувшись из деревни домой, напечатала фотографии. И на той, где воображаю себя крутой девчонкой на лошади, дядю Сашу я отрезала. Лишним он мне показался. Но из памяти не вырежешь, да и нет такой цели. Остался в сердце на всю жизнь.
И тетрадный листочек в клеточку с молитвой «Отче наш» — первой в моей жизни, хранила много лет. Как частичку души доброго, мудрого человека из старинной русской деревни, затерянной среди сибирских лесов.
