В моем детстве, а это 1970-е, никто не праздновал Пасху. О ней даже разговоров не велось, так что я бы, наверное, долго не соприкоснулась с этим праздником. Если бы не моя родная бабушка Анастасия, живущая со своей семьей в другом районе города.
И баба Шура — соседка, которая жила в одном общежитии, на одном этаже со мной. Мы дружили с ней.
Они были очень разные, эти женщины. Что интересно: рассказывать мне о том о сём любили обе. Но о Боге и церкви не говорили никогда.
Бабушка Анастасия — потому, что дедушка, будучи большим начальником и коммунистом, всё это не любил, а бабушка любила дедушку и уважала его принципы.
Читайте также еще историю юлии карпинен:
Под бабушкиным крылышком
А баба Шура — грубоватая деревенская женщина с тяжелой судьбой: в войну отсидела 10 лет «за колоски», в послевоенное время похоронила трагически погибшего сына. Она не затрагивала религиозные темы по каким-то своим причинам.
Обе они относились к Пасхе с благоговейным трепетом. В храм на службу не ходили. Однако было то, что они делали всегда, и я своим детским умом понимала, как это важно для них обеих. Сияющая чистота в доме и тарелка крашеных яиц. Без этого Пасха не будет Пасхой, считали они и весьма серьезно подходили к уборке и покраске.
А я со всей искренностью проникалась их приготовлениями к Пасхальному воскресенью. Очень разделяла, например, рвение бабушки Анастасии всё перестирать, перемыть, перечистить к Пасхе. И если гостила у неё, то, конечно же, была на подхвате. Она всегда старалась успеть, чтобы праздник встретить в чисто убранной квартире, чтобы даже в самых потаенных уголках было всё вымыто и аккуратно сложено.
Баба Шура тоже к Пасхе своё общежитское жилище прибирала с особым тщанием. Ее комната находилась напротив нашей с мамой, и я иногда помогала бабе Шуре «генералить». Если на улице было тепло, то баба Шура и окошко старалась надраить, чтобы оно сверкало от солнышка, наряженное в свежие цветастые занавески.
И конечно же, крашеные яйца: главный символ, одновременно простой и важный. Их красили только луковой шелухой, собранной заранее, обязательно в густой коричнево-красный цвет. Чтобы блестели, их натирали подсолнечным маслом. Потом выкладывали в красивую глубокую тарелку и ставили на стол. Больше ничего: ни у той, ни у другой. Куличей и застолья не было.
У бабушки Анастасии накрывать стол на Пасху было не принято. Дедушка был атеистом и довольно суровым человеком.
При этом совсем изгнать Бога из дома дедушка не мог — он ведь тоже любил свою жену и уважал её желание раз в году радоваться Воскресению Христову. Поэтому тарелка крашеных яиц каждую Пасху всегда красовалась на кухне.
А баба Шура ни перед кем не отчитывалась — жила в своей каморке одна. Но, не имея привычки к достатку, обходилась малым. Просто радовалась уже тому, что может сесть в чисто убранной комнате за скромный стол, налить в кружку крепкого чаю, намазать маслом ломоть пышного пшеничного батона и выбрать из праздничной тарелки самое яркое крашеное яйцо.
Если в день Пасхи я оставалась дома, то заходила к бабе Шуре. Она протягивала мне пасхальное яйцо и произносила удивительные слова: «Христос воскресе!» Я не очень понимала, что они означают, но знала ответ. Взяв из тарелки красивое яичко, я бойко отвечала: «Воистину воскресе!» — и на душе становилось легко-легко.
А если праздничные выходные проводила у бабушки Анастасии, то христосовались мы с ней на её уютной кухоньке. Бабушкины глаза сияли, в моём сердце царил праздник, и это было нашей с ней пасхальной радостью.
Кажется скромным и неприметным то немногое, что было посвящено Светлому Христову Воскресению в моей жизни в те годы. А для меня всё это было особенным.
Вот так жила я в своём советском детстве, вроде бы вне Божественного присутствия. Но стараниями бабушки Анастасии и бабы Шуры каждый год весной для меня воскресал Христос!
