Директор по фандрайзингу и коммуникациям БФ «Дом слепоглухих»
Мы шли по осеннему Петербургу, и в какой-то момент я наконец поняла, что значит выражение «холод пробирает до костей».
На мне было двое колготок, свитер, толстовка и куртка. Шарф — до самых глаз, шапка — почти на брови. Но ледяной ветер всё равно находил дорогу, будто лез прямо внутрь, не оставляя ни единого шанса согреться.
«Мам, мы устали и замерзли… Мы не хотим экскурсию, пойдем в кафе», — разнылись дети. И как назло, заморосил мелкий противный дождь.
У памятника Пушкину ждала Екатерина, наш экскурсовод. Хрупкая девушка с рыжими волосами и зонтиком-тростью. Ветер безуспешно пытался вывернуть его наизнанку. Катя была без шапки, в тонкой курточке.
«Питерская закалка», — мелькнула мысль.
Экскурсия была посвящена блокадному Ленинграду. Я давно хотела привести на нее своих детей, выросших в тепле, сытости и комфорте. Хотела, чтобы они узнали, какой ужас пришлось пережить миллионам людей. Без прикрас.
Мы шли по городу.
Филармония, где даже в блокаду звучала музыка. Изможденные музыканты, едва державшие инструменты, находили всё же силы репетировать. И 9 августа 1942 года здесь прозвучала Седьмая симфония Шостаковича, «Ленинградская». Музыка, которая стала символом жизни, вопреки страшным дням блокады.
Театр. Холодный, неотапливаемый. Люди сидели в пальто и шапках, а актеры играли из последних сил.
— А зачем? — вдруг спросил сын. — Разве им не всё равно было? Они же голодали…
— Потому что они хотели оставаться людьми, — ответила Катя. — И помнить, что жизнь продолжается. Это помогало не сдаваться.
Нева. Здесь была прорубь — почти единственное место, где в блокаду брали воду. И вдруг современный Петербург словно исчез… Передо мной — сумеречный город. Люди с опухшими лицами, закутанные в шали и какое-то тряпье из последних сил бредут к полынье. Кто-то падает и уже не встает. Не хватает сил подняться по льду даже с почти пустым ведром. Серые лица. И только глаза еще выдают жизнь.
Среди толпы я словно вижу молодую девушку, студентку Марию Ярушок. Перед поездкой я читала её дневники. У Маши дистрофия третьей степени, кожа да кости. Неудивительно — при пайке из 125 граммов хлеба в день! Вот как девушка описывала свое меню: «Наше меню: утром стакан или два кофе (без сахара) и микроскопический кусочек хлеба с маслом. В 2–4 часа — повторение сего. И часов в 6–7 — снова то же с добавлением тарелки “поджаренной водички”. К этому — стояние с пяти утра в очереди в магазин и папино ежедневное хождение на службу… Если не прибавят хлеба, нам ни за что не выжить эту зиму… Так неприятно видеть множество трупов на улицах, но уже всё отупело…»
— Мам! — голос сына вырывает меня из этого видения. — Как же так… Они умирали от голода, а мы сегодня еду выбросили. У нас же сейчас всего полно. Вот бы можно было им туда, в прошлое, отправить еду…
Я молчу секунду. А потом говорю тихо:
— Машины времени нет. Мы не можем помочь им тогда. Но можем помнить их подвиг. Их стойкость. Они не сдались, выстояли. Чтобы ты сейчас, в 2025 году, мог сказать эти слова.
Читайте также:
«Однажды мама с работы не вернулась. Вскоре во всем подъезде живым остался я один» — как ребенок в одиночку пережил блокаду
