Чудо света

Что христиане называют чудесами и можно ли просить их у Бога

velikanovБлаженный Августин заметил: читая Евангелие, мы признаем безусловным чудом преумножение хлебов, но не меньшее чудо — и само произрастание хлеба. Ведь и первое, и второе — от Бога, причем в равной степени. И вообще, всё в жизни устроено Богом — и хлеб, и земля, и вода… В этом смысле слово «чудо» описывает просто присутствие Бога в жизни человека.
Получается, «чудо» в узко привычном понимании — как необъяснимое нарушение порядка вещей — это слово из лексикона атеистов? Ведь в том, что Бог по Своему усмотрению «порядком вещей» управляет, ничего необъяснимого нет.
И значит, следующий логический шаг: «чуда» вовсе не существует, потому что присутствие Бога в нашей жизни — это самое нормальное, что человеку от сотворения мира уготовано? Но какими словами тогда говорить о чуде Воскресения Христова? Об этом — наша беседа с протоиереем Павлом Великановым, кандидатом богословия, настоятелем Пятницкого подворья Троице-Сергиевой Лавры в Сергиевом Посаде.

Признак слабости

— Отец Павел, уместно ли в принципе говорить о воскресении Христа как о чуде?

— А с какой точки зрения мы смотрим? С точки зрения человека, который привык, что все люди умирают и это нормально? Или с точки зрения Бога, Который не создавал нас для смерти?
Церковь — не фабрика чудес. И центральное событие церковной жизни человека — Таинство Евхаристии, которое под формальные критерии чуда подошло бы: были хлеб и вино, а стали Плоть и Кровь Христа — мы чудом тем не менее не называем. А почему? Во-первых, это то, что совершается по расписанию, а значит, целиком и полностью зависит от воли тех людей, которые в совершении «чуда» участвуют. А во-вторых — и это главное — видимым образом при Евхаристии абсолютно ничего не происходит. Все остается прежним: хлеб и вино на вкус, запах и цвет остаются хлебом и вином. И в то же время мы чувствуем, что по расписанию и без особых внешних примет происходит самое значимое и самое великое событие в жизни любого человека. Возникает вопрос: почему все именно так? Ведь как было бы здорово, если бы в момент, предшествующий пресуществлению Святых Даров, храм начинал бы трястись мелкой дрожью, появлялись бы какие-то всполохи и молнии, начинали бы звучать нездешние голоса, на всех нападал бы священный трепет и все понимали бы, что творится что-то, требующее к себе особого отношения. Как было бы эффектно! Но ничего такого не происходит. Причем не только у простых священников, но и у святых. Известны лишь единичные случаи, когда совершение Евхаристии святыми сопровождалось какими-то явными чудесными свидетельствами (например, когда причащался преподобный Сергий Радонежский, сослужившие с ним видели, как в потир сходил небесный огонь), но в остальном — совершенно обычная история.

Мне кажется, в такой «обычности» есть очень глубокий и очень простой смысл: для Бога жизнь, которую мы проживаем, — такая кособокая, наполненная человеческой неправдой, грехами, страстями и так далее — имеет огромную ценность. Возможно, гораздо большую, чем для нас самих. И только в ситуациях, когда по-другому невозможно, Господь допускает чудо как экстренное, ненормальное вмешательство в эту жизнь.

 

И если с этой точки зрения посмотреть на воскресение Христа, то оно никакое не чудо. Это то, что было в Божественном замысле с самого начала. Протопоп Аввакум пишет о предвечном совете Святой Троицы, где Бог-Сын спрашивает Бога-Отца, стоит ли творить этот мир, если ради него придется умирать. Отец Павел Флоренский пишет, что весь мир сотворен Крестом, что Крест — принцип бытия всего сущего. Но тут мы должны четко понимать, что не просто Крест лежит в основе мира, но Крест ради воскресения. И если с нашей точки зрения, как падших людей, воскресение Христово — это чудо как что-то ненормальное, то с точки зрения Бога, Воскресение — это единственное нормальное, единственное правильное, что было уготовано человеку. Это путь, задуманный Богом для каждого из нас.

— Как Вам кажется, у человека есть право на чудо?
— Право-то у человека, конечно, есть. Но это не признак его силы и возможностей. Это признак его слабости и немощи. Если он требует чуда, значит, у него серьезные проблемы — не в материальной плоскости, а в отношениях с Богом. Если без этого чуда человек уперся в тупик и дальше никуда не может двинуться, значит, есть проблема внутреннего поиска своего места в Божьем мире.
Помните евангельский сюжет об отце, который привел ко Христу своего бесноватого сына?

…Один из народа сказал в ответ: Учитель! я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым: где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет. Говорил я ученикам Твоим, чтобы изгнали его, и они не могли. Отвечая ему, Иисус сказал: о, род неверный! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас? Приведите его ко Мне. И привели его к Нему. Как скоро бесноватый увидел Его, дух сотряс его; он упал на землю и валялся, испуская пену. И спросил Иисус отца его: как давно это сделалось с ним? Он сказал: с детства; и многократно дух бросал его и в огонь и в воду, чтобы погубить его; но, если что можешь, сжалься над нами и помоги нам. Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему. И тотчас отец отрока воскликнул со слезами: верую, Господи! помоги моему неверию. Иисус, видя, что сбегается народ, запретил духу нечистому, сказав ему: дух немой и глухой! Я повелеваю тебе, выйди из него и впредь не входи в него. И, вскрикнув и сильно сотрясши его, вышел; и он сделался, как мертвый, так что многие говорили, что он умер. Но Иисус, взяв его за руку, поднял его; и он встал… (Мк 9:17–27).

Если бы у отца не было проблем с верой, ему не надо было бы кричать: «Верую, Господи, помоги моему неверию!» Мы видим, что для отца принципиально важно то, что острый жизненный кризис дает шанс прорваться сквозь оболочку собственного неверия. Иначе вся жизнь его превращается в сплошное мучение. Сын страдает — и отец никакого смысла в этом страдании не видит. А когда бессмысленно — тогда мучительно.

Помните у Тургенева рассказ «Живые мощи» — про женщину, которая много лет лежит без движения и все никак не умирает. Помещик предлагает перевезти ее с хутора в больницу, где ей помогут. Она сначала колеблется, а потом все-таки решает: нет, не надо. В этом немощном состоянии она обретает реальную, для нее самой ощутимую духовную пользу. Эта немощь ей нужна. Она, возможно, несчастнейшая из всех людей на земле, но не молит Бога о чуде исцеления, хотя, казалось бы, Сам Бог велел, простите за каламбур. Почему?
Безумная она, что ли? Отнюдь. Она сильная. И сила ее в том, что она не хочет своей волей вторгаться в волю Божию, она не хочет свое желание противопоставлять тому замыслу, который есть у Бога о ней самой. Она просто со смирением, с верой, с преданностью вверяет себя в руки Божии — и пусть Он лепит из нее то, что Он хочет, а не то, что хочет она, как бы больно и тяжело ей ни было.

Словом, право на чудо у нас, конечно же, есть. Но не чуда мы должны просить у Бога. У святителя Игнатия (Брянчанинова) есть произведение «О чудесах Христовых». В нем очень правильно расставлены акценты: смысл чуда — не в самом факте совершения чуда, а в том, чтобы подтолкнуть к Богу тех, кто не смог бы иначе в Него уверовать. Поэтому во времена первых христиан чудеса были нужны не верующим, а неверующим. Чудо — ступенька, которую нужно перешагнуть, чтобы подняться выше.

При этом чудо никогда не бывает стопроцентно неопровержимым. Даже в самом явном и «необъяснимом» чуде Господь все равно оставляет человеку возможность — лазейку — сохранить свое неверие. Я вправе решить: да, то, что я вижу, — нарушение законов природы, но могу предположить, что через сто-двести лет ученые это объяснят. Господь дает нам такую возможность, и в этом проявляется Его огромная милость и любовь. Он человека не насилует и силком в Царство Небесное не тащит. Поэтому чудо — это лишь повод добровольно и свободно обратиться к Богу. Но именно добровольно и свободно. Господь может окружить нас чудесами и обстоятельствами, которые будут цеплять, вдохновлять, будоражить, но увидеть за всем этим Бога и сделать шаг ему навстречу — зависит только от нас. Святитель Климент Александрийский называет Бога величайшим педагогом. Мы вправе добавить, что Он еще и деликатнейший педагог. Он не творит чудо, чтобы припереть человека к стенке и сказать: «Видишь? А теперь быстро поверил в Бога!» Нет, диктата чуда не существует.

— Идти к Богу, не реагируя на чудеса или не придавая им значения, — это ведь, наверное, достаточно высокая духовная планка, до которой нужно еще дорасти…
— На мой взгляд, это единственно нормальная духовная планка, на которой могут находиться отношения человека и Бога.

Одна журналистка рассказала мне совершенно удивительную историю. Она писала репортаж о принесении в Москву Пояса Богородицы, стояла в многочасовой очереди и имела возможность понаблюдать, что происходит с людьми: как меняется их мотивация и ощущения по мере того, как они в этой очереди стоят. И оказывается — потрясающая вещь! — через три-четыре часа стояния в людях происходит какое-то качественное изменение. Изначально они приходили с вполне житейскими «запросами», причем едва ли не каждый второй, что любопытно, собирался просить об успешной учебе детей. Среди других «запросов» были здоровье и семейное благополучие. Но через три-четыре часа их концентрация на личных эгоистических «запросах» к Богу уступала месту чему-то новому. Люди начинали ощущать себя не разрозненным собранием отчужденных личностей, а единым цельным организмом. Очередь обретала внутреннюю целостность.

Я слушал эту журналистку и думал, что это именно то, чего нам катастрофически не хватает в приходской жизни. Ведь для людей в очереди это, метафорически говоря, и было литургией — общим делом. Через три-четыре часа стояния они преобразились в совершенно новую общность. И когда подходили к Поясу, они испытывали счастье и радость не оттого, что получили ответы на свои просьбы, а оттого, что внутри у них родилось какое-то новое состояние, а все второстепенное отсеялось само собой. Это новое вышло на первый план и стало тем, ради чего вообще стоило приходить и стоять в очереди.

Здесь для меня скрыта некая глубинная правда. Бог не запрещает нам молиться и просить Его о чем-то, выстраивать свое представление о том, что нам сейчас потребно. Но в конечном итоге все это ради того, что прийти именно к Нему. Наши просьбы должны Им начинаться и Им заканчиваться.

Пирожное и свобода

— Вы строго относитесь к чудесам, но наверняка они случались и с Вами. Как вы их воспринимали?
— Я получал чудеса как дар, о котором не просил. Когда я был еще совсем молодым преподавателем, финансово все было достаточно сложно. Мы с матушкой поселились в свежевыстроенном доме, в нем не было ни отопления, ни удобств. И тут появилась возможность провести газ. Оказалось, чтобы это сделать, я должен был заплатить две тысячи долларов соседу только за то, чтобы он дал согласие. Таких денег взять было неоткуда. Ситуация тупиковая. В это же время меня пригласили в составе небольшой делегации в командировку в одну из Поместных Православных Церквей. И вот когда мы уже уезжали, мне неожиданно вручили конверт — просто как жест доброй воли со стороны хозяев. У меня даже в мыслях не было, что за поездку заплатят хоть что-то. Разворачиваю конверт в номере гостиницы — а там ровно две тысячи долларов… Мне трудно передать, что я почувствовал в тот момент… Кажется, я очень точно понял ощущения апостола Петра, когда он всю ночь ловил рыбу, ничего не поймал, а наутро Христос велел снова закинуть сети — и рыбаки наловили столько рыбы, что две лодки стали тонуть под ее тяжестью. И как повествует Евангелие, Петр закричал: Выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный. Потому что ужас объял его и всех, бывших с ним, от этого лова рыб, ими пойманных… (Лк 5:8–9). Такой же ужас напал на меня! От неверия. От того, что ты до этого момента жил и не замечал, что существуешь в пространстве постоянной Божьей милости, и оттого такие явные и «чудесные» ее проявления ввергают тебя в шок. Как мог ты раньше не задумываться и не верить, что Господь настолько близко, что для Него наши житейские сложности имеют архиважное значение — не меньшее, чем для нас самих.

Другое чудо связано с моей ныне уже покойной супругой, которая четыре года боролась с тяжелой онкологической болезнью. Опухоль стабильно вырастала в два раза за месяц, но в какой-то момент рост вдруг остановился. Никто не мог понять почему. Врач сказал нам: «Не знаю, что вы делали, но, пожалуйста, продолжайте делать то же самое. Потому что это явное чудо». И вот два-три месяца опухоль не росла. А потом — снова стала увеличиваться. Что это было? С медицинской точки зрения никто объяснить не мог. Но для меня это стало прямым свидетельством Божьего присутствия в нашей жизни. Господь показал, что Он здесь и Он — хозяин ситуации. Если Ему надо, если он считает это нужным и правильным, Он может остановить рост опухоли. Если Он этого не делает, значит, есть на то Его воля — и нельзя лезть поперек. Я воспринял это именно так. Кто я такой, чтобы идти против Бога?
Конечно же, мы молились. Как сказал мне один архиерей, «за Вашу матушку половина Русской Православной Церкви молится». И у меня нет никаких сомнений, что только благодаря этим молитвам она умерла не через месяц после постановки диагноза, а через четыре года. Но молиться — это ведь не то же самое, что сказать: «Господи, пусть будет либо по-моему, либо никак!» Или втиснуть всю свою жизнь в эту молитву: мол, Господи, если не будет так, как я прошу, я Тебе назло с места не сойду и умру в этом подвиге. Что я — умнее Бога?
Молитва за ближнего — это подлинное проявление любви. И тут возникает очень тонкий момент. Что значит любовь к человеку? Если я люблю, чего я — прежде всего — ему желаю? Спасения. А что, если эта болезнь, по Божьему замыслу, — единственный правильный путь, чтобы человек спасся. И что — я должен встать и сказать: «Нет, Господи, обожди, мне жена нужна»?

— Кроме смирения в духовной жизни существует еще и дерзновение. Есть известная евангельская максима: «Стучите, и отворят вам». Как Вы ее понимаете?

— Стучите — и вам действительно отворят. Но увидеть за дверью вы можете совершенно не то, что предполагали. Бог — это не мальчик на побегушках, который спешит исполнять ваши поручения. Да, Он отворит дверь, в которую вы стучитесь — в знак того, что вас слышат, с вами общаются, на вас реагируют, у вас с Богом — отношения.

Это очень тонкий момент. Потому что, с одной стороны, есть то, о чем я сказал. Но с другой, Богу интересно смотреть, что человек просит. Как любому отцу очень интересно наблюдать за своими детьми. Мне, например, интересно смотреть, как меняются приоритеты и предпочтения моих детей, как идет внутренний рост. И разумный родитель вряд ли станет навязывать ребенку свое мнение: «Ты должен стать хорошим юристом!» Точно так же и Богу интересно, что человек выберет.

И тут уже возникает коллизия: как сочетается человеческая свобода и Божественное провидение? На одном конце — идея свободной воли человека, а на другом — то, что, по словам апостола Павла, мы пленяем всякое помышление в послушание Христу (2 Кор 10:5). С одной стороны, у Бога о каждом из нас есть план. С другой, если мы сами ничего не выбираем, если нам ничего не надо, если у нас сформировалось стойкое хроническое безразличие ко всему, что происходит, — значит, нас просто нет. Мы становимся людьми по мере выбора своих предпочтений, по мере этого ежедневного и даже ежесекундного выбора. Из любой ситуации вывернуть к добру или ко злу. До последнего предсмертного момента человек совершает выбор. Забери у нас возможность выбирать — и у нас не окажется постоянного тренажера для души, для сердца, для мозга, для воли. И в то же время, как ты ни выбирай, как ни изменяй свой путь, Господь все равно лучше тебя знает, что тебе надо и каким путем, в каком амплуа, в каком статусе тебе нужно идти. Более того, даже если ты выбираешь неправильный путь, Бог все равно сделает так, чтобы в конечном итоге этот путь оказался именно таким, каким Господь считает нужным тебя провести.

И как после всего этого язык повернется просить о чуде?

— А что в этом такого неправильного?
— Вот живешь ты с Богом и ощущаешь, что Господь — вот здесь, на кончиках пальцев, в каждой мелочи, в каждой секунде, все Им пропитано, и все, что с тобой происходит, непрестанно свидетельствует о Его попечении, Его любви, Его заботе… Неужели этого недостаточно и нам нужно еще какое-то чудо?

Вообразите себе семью, где ребенок страдает тяжелым заболеванием пищеварительной системы, и родители всю жизнь тратят на то, чтобы кормить ребенка именно теми продуктами, которые позволят ему жить и выздороветь. Ребенок это понимает, но вдруг говорит: «Хочу пирожное. Смертельно хочу! Что хотите, делайте — но дайте мне пирожное». Родители, конечно, могут дать ему это пирожное и при этом предвидеть, что ребенку станет сильно хуже и придется еще больше вкладывать сил, времени и денег, чтобы нейтрализовать этот результат исполнения свободной воли человека. Но ведь каким же несмышленым надо быть, чтобы от родителей в такой ситуации требовать пирожного! Нужно жить в абсолютно своем непроницаемом мире, не видеть попечения родителей, не видеть собственной болезни и считать, что вся жизнь крутится вокруг тебя одного. Возможно, я глубоко ошибаюсь, но требования чуда у Бога кажется мне чем-то подобным.

У преподобного Исаака Сирина встречается такая мысль, что только по немощи ума человеческого Бог заповедал нам просить у Него хлеба насущного, а тем, кто «совершенны ведением и здравы душой», Христос говорит: Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам… (Мф 6:33). Эта мысль в свое время меня просто перевернула. Ведь действительно, какой смысл просить что-либо у Бога, когда мы и так живем в пространстве постоянного Божьего попечения.

— Так что же — у Бога вообще ничего просить не надо? А если тяжелая ситуация? Вы ведь сами рассказали, что молились о выздоровлении супруги…

— Конечно, молился! Но тут я всегда вспоминаю мысль митрополита Сурожского Антония, которую встретил в одной из его проповедей: дескать, у меня с Богом такая договоренность — я ничего не прошу для себя, но прошу для других. Конечно, Господь хочет, чтобы мы молились и просили о близких, потому что это — проявление нашей любви.

Но тут есть и другой интересный момент. Нельзя молитву понимать только как запрос. Запрос к Богу — это всего лишь определенная разновидность молитвы и далеко не самая совершенная. Смысл молитвы — в общении человека с Богом. Может показаться, что святые отцы и  подвижники благочестия не молились вовсе: не вставали на молитву, не просили Бога о том-то и о том-то. Просто вся их жизнь — каждая секунда — и так была хождением перед Богом. Они ни на мгновение не выпускали Бога из своего сердца и своего сознания — это и была их молитва, естественная, как дыхание. Точно так же, как любящим супругам не нужно постоянно признаваться друг другу в любви. Они просто живут вместе — и их поступки, их невыраженные мысли и слова, весь ритм их жизни отражают их любовь.

Фото Bethan Phillips

Фото Bethan Phillips

Поэтому молитва — повторюсь — не запрос. Молитва — это в идеале принесение себя целиком в жертву Богу. Вот есть монах-затворник — казалось бы, какая от него польза для мира? Принято считать, что у него нужно просить, чтобы о нас помолился, потому что он, дескать, ближе к Богу и у него «рычагов воздействия» больше. Может, оно и так, но смысл его затворничества — совсем в другом. Он угождает Богу тем, что постоянно находится в состоянии, образно говоря, максимальной «синхронизации» с Ним, и оказывает неоценимую услугу всем людям вообще тем фактом, что в нашем земном мире — в этом царстве хаоса и греха, где все идет совсем не так, как Бог хочет, и идет не потому, что Он так задумал, а потому, что есть мы и с нами, такими уродцами, ничего не поделаешь, хотя и уничтожить нас нельзя, потому что мы еще не совсем безнадежны, — словом, в этом царстве беспорядка вдруг образуется островок, где все идет так, как Господом было для человека задумано. Молитва монаха-затворника — это своего рода представительство, реально дипломатическая миссия перед Богом.

Любопытно еще оценить интенсивность этой молитвы. Среди людей, с которыми мне доводилось общаться и которые для меня в той или иной мере олицетворяют святость, я ни разу не встречал такого, чтобы в какой-то тяжелой ситуации они, пытаясь чего-то у Бога выпросить, меняли ритм своей жизни — грубо говоря, решали: «Вот сейчас надо добавить столько земных поклонов в день и настолько-то увеличить молитвенное правило, и тогда все станет хорошо». Не было такого… И я не могу упрекнуть этих людей в безразличии или холодности. Также не могу сказать, что им не хватает силы воли или не позволяет загрузка. И в этом, мне кажется, есть какая-то очень серьезная, глубинная правда. Когда человек уже живет в некоем приближении к идеалу, когда служит и молится каждый день и больше уже физически не смог бы — в этом есть доверие Богу. Ежедневно жить так, как заповедано, гораздо важнее, чем провоцировать Бога «чудесным образом» вторгаться в нашу жизнь.

Все в порядке!

— Если мы чувствуем, что Бог проявляется во всем, в каждом движении жизни, нет ли здесь опасности впасть в этакое «блаженное спокойствие» — все уже хорошо, Господь рядом. Где тогда место для внутреннего напряжения, для работы над собой?

— Когда человек успокаивается, это прекрасно. Я не вижу ничего ненормального и противоречивого в том, что человек успокаивается. Находиться в мире с самим собой — это единственно правильно состояние. Возможность достичь внутреннего покоя, внутренней тишины — то, что в православной традиции называется «исихией» — это и отличает верующего от неверующего. Это базовая уверенность, что все в порядке. Тебя может скручивать от страстей, от гнева, от похоти — но это остается на поверхности. А в душе есть глубина, куда ты можешь в любой момент заглянуть и увериться, что мир — гармоничен. Потому что глубина — это Бог, это Церковь, это Христос, Который тебя уже спас. И все это неподвластно земным катаклизмам. Это больше них.

Фото Pat Ronan

Фото Pat Ronan

Но Вы спросили о том, не превращается ли человек, который ощущает реальное Божие присутствие здесь и сейчас, в бездеятельного, безвластного, бессильного «пофигиста». Нет, ничего подобного. Наоборот, только тогда, когда человек понимает предельную значимость каждого момента своей жизни и всего того материального, в чем он живет, — только тогда он может начать относиться к жизни правильно. То есть осознавать, что другого мира и другой жизни — не будет. У нас с Вами не будет второго такого же интервью. Если будет — то совсем другое. Момент, который Вы переживаете здесь и сейчас, со всеми его возможностями совершения выбора, — никогда не повторится. А значит, это самый важный и самый значимый момент в Вашей жизни, потому что «есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь». Из этого понимания исключительности каждого мгновения, каждого человека, каждого предмета проистекает предельная напряженность жизни. Не расслабленность, не успокоенность, а именно предельно напряженная жизнь.

Вообразите, летит лайнер. Пассажиры расслаблены — у них все хорошо. Но ведь пилот и штурман чувствуют себя совершенно по-другому. У них одно неправильное движение — и всё, сотни смертей. И человек, который не ощущает ценности каждого мгновения, напоминает пассажира — «летим, едим, читаем книжку, все хорошо». А тот, кто ощущает себя постоянно на гребне соприкосновения человеческой жизни и Божьей милости, напоминает пилота: он не может откинуться на спинку кресла и задремать. Потому что каждую секунду он несет ответственность.

Такая внутренняя напряженность — неизбежное следствие реальности Божьего присутствия в мире. Человек понимает, что ему и надо «дергаться» именно потому, что все нормально. Ведь если не напрячься в текущий момент, в следующий нормально ничего уже не будет.

— Одни говорят: христианство — это исправление грехов, без которого невозможна радость. Другие говорят: христианство — это радость, для достижения которой необходимо исправление грехов. Мысль одна и та же — акценты разные. Понятно, что это не бинарные оппозиции, а просто два конца спектра…

— Правда есть и там, и там, а первичен в христианстве — Христос. Оно христоцентрично, не «грехоцентрично» и не «радостецентрично». А когда мы говорим о Христе, мы говорим о чем-то из другого измерения, о чем-то, что не поддается расчленению на составляющие. Потому что во Христе — всё.

Что такое личность Христа? Мне кажется, самые глубокие и самые по-христиански правильные ощущения человек испытывает даже не тогда, когда поет «Христос Воскресе», а когда в дни Страстной недели стоит в храме и вместе со Спасителем идет на Голгофу. Что в этом? Осознание своего греха? Да, потому что мы видим, какова страшная цена его искупления. Чувство радости? Тоже да. И дело даже не в том, что мы знаем о грядущем Воскресении. Просто в самом крестном пути сквозь каждое событие и каждую молитву пробивается свет Божьего Промысла о нас — и значит, Божьей любви. Чувство греха и чувство радости причудливым образом соединены. И нельзя одно отбросить, а другое признать главенствующим.

Материал по теме


e-verest

Чудо: наука изумлять

Юрий Пущаев: "Христианство стоит на вере в чудеса, т.е. в те удивительные события, перед которыми должен смириться рационально мыслящий ум"

«Один близкий мне человек недавно произнес фразу, которая меня до глубины души тронула: если и будет мне прощение, то оно будет с огромными слезами. То есть он понимает, что по большому счету простить его нельзя. И в то же время точно знает, что его простят. Объективность и очевидность этого факта не может не родить в нем слез покаяния и глубинной благодарности. А через них — устремленности к Богу как таковому.
Помните евангельский эпизод, где Христос уже после воскресения является апостолам:

После того опять явился Иисус ученикам Своим при море Тивериадском. Явился же так: были вместе Симон Петр, и Фома, называемый Близнец, и Нафанаил из Каны Галилейской, и сыновья Зеведеевы, и двое других из учеников Его. Симон Петр говорит им: иду ловить рыбу. Говорят ему: идем и мы с тобою. Пошли и тотчас вошли в лодку, и не поймали в ту ночь ничего. А когда уже настало утро, Иисус стоял на берегу; но ученики не узнали, что это Иисус. Иисус говорит им: дети! есть ли у вас какая пища? Они отвечали Ему: нет. Он же сказал им: закиньте сеть по правую сторону лодки, и поймаете. Они закинули, и уже не могли вытащить сети от множества рыбы. Тогда ученик, которого любил Иисус, говорит Петру: это Господь. Симон же Петр, услышав, что это Господь, опоясался одеждою, — ибо он был наг, — и бросился в море (Ин 21:1–7).

Стоило Петру услышать, что Господь воскрес — всё, он бросает рыбу, которую с таким трудом пытался ловить всю ночь и устремляется ко Христу. Если рядом Господь, то Петру уже ничего другого не надо. Ведь все самое главное — в Нем Самом. И это состояние души, в которое каждому христианину — а может быть, и каждому человеку вообще — хочется прийти. Это состояние, ради которого Господь нас и создавал: любить Его не за то, что Он делает, а за то, что Он — есть.

Фото анонса Andy Kays

 

о том чего не может быть2 копия

 

Это интервью — часть книги «О том, чего “не может быть”», которая недавно вышла в издательстве «Никея» и собрала под обложкой целую серию бесед с известными священниками о чуде в нашей жизни.

Matsan МАЦАН Константин
рубрика: Авторы » М »
Обозреватель
cover147 копия Июль 2015 (147) №7
рубрика: »

УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично (5 votes, average: 4,80 out of 5)
Загрузка...

Комментарии

  • Ольго
    Июль 16, 2015 0:00

    «для Бога жизнь, которую мы проживаем, — такая кособокая, наполненная человеческой неправдой, грехами, страстями и так далее — имеет огромную ценность»
    Да не имеет для Бога такая жизнь никакой ценности! Образ Божий в человеке имеет ценность. Сам человек ценен… «дорог в очах Моих, многоценен». Выбор человеческий от смерти в жизнь имеет ценность. Долготерпелив Господь, ждёт обращения, как отец ждёт своего блудного сына, не желает смерти Своему творению… Ангелы «плачут», смотря на «кособокий» выбор, который делает человек ежесекундно. Какая уж тут ценность в очах Божиих!
    Эта мысль несколько опровергает предыдущую: «в нашем земном мире — в этом царстве хаоса и греха, где все идет совсем не так, как Бог хочет, и идет не потому, что Он так задумал, а потому, что есть мы, и с нами, такими уродцами, ничего не поделаешь, хотя и уничтожить нас нельзя, потому что мы еще не совсем безнадежны…»
    Ежели б с нами совсем ничего нельзя было бы поделать, то тогда мы были бы безнадёжны, а раз не совсем безнадёжны, то Он поделать всё-таки что-то может 🙂 о чём гласит следующая мысль: «даже если ты выбираешь неправильный путь, Бог все равно сделает так, чтобы в конечном итоге этот путь оказался именно таким, каким Господь считает нужным тебя провести» 🙂

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.