― Кроткой-то быть ― это уметь надо, мила-моя, это ведь плод, ево добиваться надо! Стяжать! Так-то, мила-моя!
Баба Маня чуть недослышивала, поэтому и сама говорила громче положенного, хотя, строго говоря, говорить сейчас было вообще не положено. Отец Петр, стоя с очередным кающимся возле исповедального аналоя, в очередной раз бросил взгляд на говорящую, но баба Маня упорно не замечала его отнюдь не кротких взглядов.
― Я вот что себе решила, мила-моя? Вот сейчас пост, значит, Рождественский, так я думаю: надо стяжать плоды-то. Постом и молитвою, как наш батюшка велел. ― Короткий кивок в сторону священника, борода которого уже слегка подергивалась. ― А пощусь как: строго! Вот вчера масло можно было, так я лучка пожарила, а сегодня уж нельзя, мила-моя, так я картофелинку сварила, в мундире, и хватит мне. Вот уж будет праздник ― там разговемся: и скумбрии куплю, и колбасы сырокопченой, люблю ее больно. А пока нельзя! Пост! Плоды стяжать надо: смирение, кротость, долготерпение опять же!
Рука отца Петра опустилась на голову раскаявшегося под епитрахилью, словно не отпускающая грехи, а творящая кару небесную через тяжкие телесные увечья. Глаза снова сверкнули в сторону бабы Мани и ее собеседницы. Та давно заметила реакцию батюшки, но никак не могла прервать свою визави. Когда на пару мгновений воцарилась тишина, шепнула:
― Батюшка свирепеет!
― Что ты, мила-моя! Отец Петр у нас воистину добр и кроток, не смотри, что такого размера!
Кто-то хихикнул. Батюшка прикрыл глаза, пытаясь справиться с собой: в левое ухо тихо говорил новый кающийся, а в правое гораздо отчетливее, чем в левое, долетали слова дальнейшего монолога.
― А на той неделе печенье вот съела, а потом думаю: а вдруг оно с молоком?! Вот каяться пришла. Больше уж не ем. Картофелинку да вон кипятка стакан, это вместо чаю. Пощусь как положено, как святые отцы. А как же, мила-моя?! В глазах только темнеет иногда, но я токмо радуюсь. Да вот желудок что-то стал побаливать. И голова кружится… Но ничего, доживем до праздника, там скумбрии… А пока же надо плоды стяжать. Долготерпение, радость да кротость.
Пунцовый отец Петр, сделав резкий жест говорящему у аналоя человеку, развернулся всем своим ростом и объемом к бабе Мане. И (он потом каялся своему духовнику) отнюдь не кротко рявкнул:
― Ты прекратишь это или нет?!
Баба Маня в ужасе только открыла рот, а ответить почему-то не смогла, видимо, решила, что молчание ― добродетель не хуже стяжаемых ею.
А вот батюшку уже, наоборот, было не остановить:
― Баб Мань! Исповедь идет! Люди каяться пришли! А ты зу-зу-зу! Я не слышу никого, кроме твоих плодов! И вообще! Разве так постятся, чудо ты мое, в перьях луковых! Тебе ― вот лично тебе ― благословляю: масло каждый день! И стакан кефира на ночь! И по куску рыбы отварной в четверг и воскресенье! И по всем праздникам!
― Батюшка!.. Да как же, милай-мой! А пост-то, подвиг-то постный…
― Ты с таким подвигом или в светлый праздник с панкреатитом в больничку уедешь, или вообще до праздника не доживешь! Кефир! И рыба!!!
― Да как же это!
Баба Маня чуть не плакала, мысль о загубленном постном подвиге выбила из нее все стяжённые плоды. Но отец Петр привел решающий аргумент:
― Так же, как же!!! Вот помрешь ― отпевать тебя не буду!
― Это почему?!
― А потому: как самоубийцу! Я тебе как поститься благословил?! А если не исполнишь, то, считай, сама себя в могилу свела! И сам тебя отпевать не стану, и отцам всем запрещу!
Мысль об отцах окончательно добила постницу. Отец Петр был благочинным, и слово его для отцов имело существенный вес.
Батюшка тем временем шумно выдохнул, перекрестился и вновь повернулся к замершему у аналоя кающемуся. Тот напрочь забыл, что хотел, как и вся очередь. В толпе раздались сдавленные хихиканья, неуместные перед исповедальным аналоем и столь же неудержимые. Разулыбался и сам отец Петр, отходчивый, и добрейший, и вполне себе кроткий ― просто не всегда.
И только баба Маня сосредоточенно переживала свалившуюся на нее напасть.
Минут пять было тихо, а затем снова раздался ее громкий шепот, обращенный к соседке:
― Да, мила-моя… Что ж делать, раз батюшка так благословил? Буду так… Плоды же ― они и есть: послушание, смирение, кротость… А какую рыбку он дозволил? Не скумбрию, часом?..
Читайте также:
А может, мы просто ханжим, прикрываясь как бы смирением?
