«Троеручица». Какое чудо стоит за столь необычной иконой

Разве такое бывает? Можно было бы подумать, что иконописец ошибся, если бы у иконы не было своего особого названия — «Троеручица». И если бы списки с неё не встречались в стольких храмах. Значит, не ошибка! Какое же чудо, какая история скрыты за этим образом?

Дело в том, что третья рука не принадлежит Богородице! Скажем больше: на первой иконе «Троеручица» не писали красками дополнительную руку, а прикрепляли к иконе подвеску — маленькую фигурку, выполненную в виде кисти руки. Но кто додумался так странно дополнить святой образ? Мы хорошо знаем этого человека. Вернее, мы не раз слышали самое известное его творение. Каждую Пасху в храмах звучит Пасхальный канон. Написал его ещё в восьмом веке нашей эры святой Иоанн Дамаскин. С ним и произошла одна удивительная история…

Две империи

Сияет на солнце древний Дамаск. Ещё несколько десятилетий назад этот город захватил воинственный народ — сарацины. Завладев Дамаском, новые хозяева включили его в огромную империю, которую образовали из покорённых земель, — Арабский халифат. Сарацины были мусульманами, людьми другой веры. Когда они захватили город, много бед пришлось испытать христианам. Их преследовали, с ними жестоко расправлялись.

С тех пор прошли годы. Убивать христиан перестали, но жизнь их оставалась тяжелой. Например, они не могли открыто крестить детей и свободно исповедовать свою веру. Правда, многочисленные гости, прибывавшие ежедневно в Дамаск по торговым путям, об этом даже не догадывались и следов былых потрясений не замечали. Напротив, наблюдая жизнь большого города, они поражались его красоте и величию…

Играют лучи на белоснежных стенах домов, узкие мощёные улочки, выводят к шумным базарам, на базарах торговцы выкрикивают цены на пряности, ткани, медную чеканную посуду, диких птиц в клетках, овец и коз, фрукты и муку, халву и булатную сталь… А над городом возвышается дворец сарацинского властителя, халифа Хишама.

В покоях халифа живет один из самых уважаемых людей города — Иоанн, ныне нам известный как святой Иоанн Дамаскин. Дамаскин — это не фамилия, а прозвище. Происходит оно от названия города, из которого он родом: Дамаск. А фамилия его Мансур. «Мансур» в переводе с арабского — победитель.

Мансуры были древним, богатым и уважаемым родом. Сергия Мансура, отца Иоанна, сарацинский властитель, который исповедовал не христианскую, а мусульманскую веру, уважал и ценил настолько, что позволял ему и его семье открыто жить православной жизнью и крестить своих детей. Чудесным Промыслом Божиим и своими талантами заслужил Сергий особое снисхождение халифа. Он был при сарацинском правителе главным казначеем, заведовал денежными вопросами.

Сын его Иоанн получил прекрасное образование, на­учился и светской, и духовной мудрости, и вот теперь он, по примеру отца, тоже приближённый халифа, его первый советник. Иоанн умеет говорить так мудро и красиво, что правитель и все придворные прислушиваются к его словам. Халиф Хишам полностью доверяет Мансуру и любит его, но в сердце Иоанна с юности живёт другая мечта — монашеская келья и служение Богу.

Тем временем по соседству, в столице другой великой империи, Византийской, в городе Константинополе, в мраморных залах Влахернского дворца царствует свой властитель, император Лев III Исавр. Он считает себя христианином, но… ненавидит иконы! По всей Византии быстро распространяется так называемое иконоборчество.

«Пусть никто не смеет поклоняться краскам и дереву! Иконы! Уничтожить их все!» — в ярости приказывает Лев Исавр, и воины его бросаются на поиски неугодных. Они рыщут по городам и весям, отбирают у владельцев святые образы, выносят иконы из храмов, рубят и сжигают их. А самих православных верующих преследуют, обличают как преступников и жестоко наказывают.

Что за напасть? Ведь уже несколько столетий, как утвердилось в этих краях христианство. Закончились страшные времена первых христианских мучеников, которых императоры-язычники приказывали пытать и убивать за их веру. Построе­ны христианские храмы, проходят богослужения… И вдруг — борьба с иконами! Странно это! И ведь иконоборцы знают, что первые иконы писали, по преданию нашей Церкви, ещё ученики Христа. Автор одного из Евангелий апостол Лука написал лик Богородицы! И вдруг иконы объявляются вне закона…

А дело вот в чем. Христианство распространялось среди язычников. Язычники раньше поклонялись статуям, истуканам, бездушным изображениям, и, не вникнув в суть новой веры, некоторые новые христиане по привычке начинали поклоняться доскам, на которых писались иконы, и краскам, которыми они писались. А ведь в христианстве нет идолов, истуканов, нет поклонения предметам. Да, икона — это изображение. Но в своих молитвах мы обращаемся не к картинке, а к тому, кто изображён на иконе: к святым, к Господу, к Богородице.

Вспомните, когда мы смотрим на фотографию мамы или папы, мы улыбаемся не фотобумаге или не экрану телефона. Мы выражаем своё чувство, свою любовь людям, родителям. С иконой то же самое: церковные учителя называли её окном в иной мир. Она проводник, с помощью которого мы можем обращаться к Богу, Божией Матери и святым. И чудеса, которые происходят по молитвам перед иконами, происходят не от расписанных досок, а от того, кто на иконах изображён.

К сожалению, не все люди понимали это. И начинали думать, что иконы — это магические предметы, которые обладают собственной силой и властью. Вот этому-то и взялись противостоять иконоборцы. Да только перегнули палку и закончили полным запретом на иконы, их отрицанием, что тоже с православием никак не согласуется.

Ко всему добавились ещё интересы отдельных людей — политиков, властителей, — которые решили воспользоваться ситуацией, объявить неугодных им людей, почитающих иконы, отступниками веры и таким образом избавиться от них, а своё влияние усилить. Примерно так: «Вот, смотрите, тот человек поклоняется иконам! Иконы запрещены, значит, он преступник! Хватайте его! Это я его обнаружил и раскрыл преступление, наградите меня! Или дайте мне занять его место!»

Всё это вместе привело к тому, что иконы оказались в опале, а люди, которые их почитали, — в смертельной опасности.

Гонитель икон и защитник икон

Слухи о жестоких гонениях на православных дошли до Дамаска. Иоанн, глубоко верующий человек, не мог молчать. Он стал писать послания единоверцам, объясняя, почему иконы — это не идолы, а святыни, которые помогают всем сердцем обращаться к Богу и Его Пречистой Матери. «Иконы святы! — говорил Дамаскин. — Они — “окна в небо!”» Трактаты Иоанна «Против порицающих святые иконы» отправились к императору Льву.

— Иоанн из Дамаска! — кипятился император. — Его письма жгут меня, как огонь. И самое обидное, что я ничего не могу сделать с ним! Ни казнить, ни даже бросить в тюрьму. Он — подданный другого государства!

— Повелитель, можно уничтожить его не мечом, а хитростью… — предложил Льву придворный.

Подлог

В тайной комнате императорского дворца собрались писцы. На столе лежали пергаменты, написанные рукой Иоанна.

Главный писец ходил по комнате за спинами подчинённых, которые низко склонились над листами и скрипели перьями, и заглядывал к ним в рукописи:

— Внимательнее! Смотри, как он выводит буквы! Повторяй все изгибы! Копируй нажим пера!

Час за часом писцы выводили строку за строкой, не понимая, зачем это нужно, пока, наконец, у одного из них не получилась копия настолько похожая, что невозможно было понять, где образец, а где подделка.

— Вот у тебя вышло неплохо, — главный писец похлопал по плечу усталого подчинённого. — А теперь вы все — прочь отсюда! — он махнул рукой остальным писцам. — А ты останься! И тем же почерком пиши то, что я скажу.

И стал диктовать:

«О великий император Лев! Дамаск защищён очень слабо. Пошли войско под его стены, и я помогу тебе захватить его! Только сделай это тайно! Мы свергнем халифа Хишама, ты завоюешь царство, а меня возьмешь помощником и щедро наградишь!..»

Писец выводил буквы, постепенно понимая, что задумал император. Это письмо должно было попасть к халифу, и тот ни на миг не должен был усомниться, что его написал Иоанн из Дамаска. Император Лев решил погубить Иоанна, представив его изменником! Какой хитрый план! Поняв, какое страшное дело его заставляют совершать, писец даже вздрогнул и едва не поставил кляксу на листе. Но начальник строго посмотрел на него, и писец, ещё ниже склонившись над пергаментом, продолжил писать…

Император остался очень доволен: подделка вышла на славу!

— Вот оно! Теперь Хишам сам покарает этого дерзкого защитника икон! А к письму мы кое-что добавим… Напишите от моего имени властителю Дамаска сопроводительное послание. Примерно так: я, император Лев III, желаю сохранить с тобой, халиф Хишам, самые дружеские отношения. Я не терплю лицемерия и коварства, а потому, в знак дружбы и доверия между нами, возвращаю это предательское послание, которое твой приближённый прислал мне. Делай с этим человеком то, что посчитаешь нужным, а я следовать его подлым предложениям не намерен.

Сказав это, Лев повернулся к слугам:

— Запомнили? Так исполняйте! Я хочу, чтобы оба письма оказались в Дамаске в самое ближайшее время!

Суд

В Дамаске, в зале с резными колоннами и мозаичными стенами, сарацинский халиф держал в руках два свитка: один — от византийского властителя и второй, написанный таким знакомым почерком! Просмотрел бегло сперва первый, затем взялся за другой. Чем дальше читал, тем сильнее сдвигались его брови и наливалось кровью лицо:

— Измена?!.. Эй, стража! Позвать немедленно Иоанна!

Слуги едва ли не за шиворот притащили советника во дворец. Тот не сопротивлялся. Поклонился Хишаму, с удивлением заметив про себя, что господин в таком гневе, в каком Иоанн никогда прежде его не видел! А ведь ещё утром советник приходил к нему с докладом, и халиф был добр и приветлив с ним.

— Ты звал меня, владыка? Вот я перед тобой.

— Скажи мне, Иоанн, — сквозь зубы процедил халиф, — что плохого я сделал тебе? Может быть, твоё жалование слишком мало? Или я обидел твоих близких? Или когда-нибудь был груб в разговоре с тобой?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, о великий халиф. Ты всегда был милостив ко мне, и у меня нет никаких обид! Я верой и правдой служу тебе, как служил твоему славному роду мой отец!

— Верой и правдой?! А это что такое?! — халиф потряс свитком. — Бесстыдны и позорны дела твои, изменник! Надо же, сдать город византийцам! Какую же плату ты ожидал получить от императора Льва, собираясь вступить с ним в сговор? Читай! Вслух!  — Хишам бросил в лицо Иоанну пергамент.

Тот, поймав свиток, развернул его. Поднял брови, заметив, что кто-то искусно подделал его почерк. Сразу понял причину гнева халифа: властитель поверил подложному письму!

— Прости, господин, я не стану читать эту подделку, потому что я этого не писал. Тебя обманули. Буквы на этом пергаменте действительно напоминают письмо моей руки, но мне и в голову не приходила мысль вступать с кем-то в сговор против тебя!

— Не лги мне, Мансур! В письме указана даже годовая сумма налога, которую ты предлагаешь Льву собирать с христиан! Кто лучше тебя, казначея, разбирается в таких вещах?

— Я не знаю, как мне оправдаться перед тобой. Диавол, враг рода человеческого, подсказал твоим недругам это коварство. Прошу, не спеши поверить клевете и осудить твоего верного слугу! Дай мне время, я расследую всё и докажу свою невиновность!

Халиф покачал головой:

— Здесь нечего расследовать и доказывать. Письмо обличает тебя полностью. Я не стану казнить тебя в память о твоем отце. Но ты помнишь, как у нас наказывают воров? Им отрубают руку! Ты — вор! Ты украл моё доверие! Поэтому сегодня на площади перед дворцом тебе отрубят правую кисть, которой ты писал эти продажные строки.

Иоанн побледнел, но ничего сказать не успел — халиф махнул рукой стражникам, а сам быстро вышел из зала. Стража увела Иоанна в темницу, дожидаться приговора.

Подвиг

На площади собралась толпа. Палач с острой секирой уже стоял на помосте. Иоанна в цепях подвели к деревянной плахе. Он опустил глаза и прошептал молитву. Удар — и правая рука, та самая, что писала послания о вере, укрепляя верующих и обличая иконоборцев, упала на землю, а плаха обагрилась кровью. Толпа ахнула. Халиф, наблюдавший наказание издалека, молча развернулся и удалился. Верный слуга помог Иоанну забинтовать рану тряпицей и довел несчастного до дома.

Позорное наказание невиновного на этом не закончилось! Отрубленную руку Иоанна повесили на рынке среди города в назидание всем: вот что ждёт изменника!

Наступил вечер. У постели Иоанна в слезах сидел епископ Дамаска, глубоко сочувствуя своему единоверцу. Иоанн действительно сильно страдал не только от физической боли, но и от несправедливости и позора. Наконец, не выдержав, он взмолился:

— Преосвященный владыка! Прошу тебя, упроси халифа, чтобы мне вернули отрубленную руку! Боль становится нестерпимой, и мне не будет покоя, пока моя рука будет висеть на поругание толпе. Пусть мне отдадут отсечённую кисть — я сам похороню её. Тогда Господь даст мне облегчение…

Чудо

Халиф, который к тому времени уже смягчился, велел исполнить просьбу Иоанна. Получив отрубленую кисть, Дамаскин приставил её к руке и крепко обмотал руку большим белым полотенцем. Затем упал на колени перед образом Божией Матери и стал горячо молиться, умоляя о помощи, о справедливости, о чуде. В бреду и в лихорадке, он говорил о том, что хотел писать этой самой рукой гимны и восхваления в честь Божией Матери и Её Сына, мечтал, что эти писания помогут укрепиться в православной вере всем, кто приходит ко Христу… В молитве Иоанн потерял счёт времени, но вот, совершенно обессиленный, он закрыл глаза и уснул, прямо стоя на коленях перед иконой...

В удивительном сиянии и белом тумане явилась перед ним Богородица. Она смотрела на него светлыми и милосердными очами:

— Рука твоя теперь здорова. Не скорби об остальном, но усердно трудись ею, как обещал мне! Сделай её тростью скорописца!

И тут Иоанн проснулся.

С иконы на него по-прежнему взирала Пречистая Богоматерь. На душе Иоанна было светло и радостно. Правая рука не болела. Он аккуратно размотал полотенце… Отрубленная кисть накрепко пристала к руке и удерживалась без бинта! Он был исцелён! Лишь красный шов остался на месте отсечения.

Иоанн, боясь поверить в случившееся, попробовал пошевелить пальцами. Было больно, но пальцы сгибались! Потрясённый Иоанн снова залился слезами и воздел руки к небу:

— Благодарю Тебя, Господи, за чудо, которое Ты совершил по молитвам Пресвятой Матери Твоей!

Он вспоминал слова, услышанные от Богородицы во сне: «Сделай её тростью скорописца!» Это значит, что теперь он будет много писать! Писать во славу Божию!

Раскаяние

Ликование и радость заполнили дом Иоанна! Домочадцы и слуги так громко пели благодарственные песни, так веселились, что скоро все соседи узнали о чуде. А затем и весь Дамаск судачил о случившемся с советником халифа. Наконец, и до самого Хишама донеслись слухи: отсечённая кисть Иоанна, которую вчера вывесили перед народом, снова приросла к руке!

Хишам немедленно пожелал увидеть Иоанна. Даже не дав ему себя поприветствовать, приказал:

— Показывай!

Сам осмотрел и ощупал руку — сильную, тёплую, живую. Сам увидел красную нить шрама — знак чудесного исцеления. Но он не мог поверить тому, что видел, — вчера же он сам был свидетелем казни!

Халиф отпустил руку Иоанна и поднял на него глаза:

— Признавайся, какой врач и каким лекарством так хорошо присоединил твою руку к суставу и так скоро исцелил и оживил её, словно она и не была отсечена?

Иоанн не отвел взгляда. Улыбнулся и громко сказал:

— Господь мой, Всемогущий Врач, услышав через Пречистую Свою Матерь мою усердную молитву, исцелил Своей силой мою рану и сделал здоровой руку, которую ты повелел отсечь!

Халиф несколько секунд продолжал смотреть на бывшего приближённого. Потом закрыл лицо руками:

— Горе мне! Я не сумел распознать клевету. Осудил тебя несправедливо и наказал невиновного! Счастье, что не лишил тебя жизни… Я понимаю, что ты чувствуешь сейчас. Умоляю, прости меня! И прошу, прими свой прежний сан при моем дворе! Честь твоя — при тебе. Стань же снова моим первым советником и начальником над моим домом! Клянусь: отныне без твоего слова ничего не будет совершаться в нашем государстве!

Иоанн упал в ноги своему господину. Однако голос его был твёрд:

— Я не держу зла на тебя, халиф, но остаться при тебе не могу. Я хочу идти за Христом с теми людьми, которые отвергли себя во имя Господа. Прошу, отпусти меня в монастырь!

Долго спорили они, долго Хишам уговаривал Иоанна остаться, а тот умолял отпустить его. Наконец с большим трудом советник упросил халифа, и тот дал ему свободу делать то, что ему угодно.

Монах и песнопевец

Возвратившись домой, Иоанн раздал свое богатство бедным, а сам с учениками отправился в Иерусалим и поступил в монастырь святого Саввы простым монахом. Всю свою жизнь он посвятил сложению песнопений и написанию книг о вере.

А что же икона? В память о чуде, случившемся с ним, Иоанн заказал серебряное изображение своей руки и прикрепил его к иконе Богоматери. Так и появилась «Троеручица» — образ, где третья рука не принадлежит самой Богородице, а напоминает о милости Божией.

Много веков миновало. Икона «Троеручица» хранится в монастыре на Афоне, её списки почитают во всём мире, а имя Иоанна Дамаскина — поэта, богослова, свидетеля чуда, которое Бог явил через молитву и веру, — навсегда осталось в истории Церкви.

Рисунки Галины Воронецкой