«…белая фигура двинулась дальше. Вскоре она была уже так близко, что мы ясно разглядели её — луна всё ещё светила. <…> Да, это была Люси, но как же она изменилась! На её лице, прежде таком нежном и невинном, теперь запечатлелось жуткое выражение бессердечной жестокости и сладострастия. <…> С томным чувственным придыханием она стала заклинать:
“Иди ко мне, Артур. Оставь их и иди ко мне. Мои объятия жаждут тебя <…>”.
В ее голосе была какая-то дьявольская сладость, он звучал как хрустальный колокольчик и завораживал всех нас».
Вампиры. Чудовища, пьющие кровь людей. Элегантные аристократы. Трагические герои. Страдающие злодеи. Вампиры будоражат наше воображение уже несколько веков. Но как устроен образ вампира? И какую нишу в культуре занимают кровожадные злодеи? Поговорим об этом в новом видеоэссе Академии Фомы вместе с Петром Пашковым, кандидатом теологии, доцентом ПСТГУ.
Послушать подкаст:
1. Соблазн бессмертия
Крупнейший современный специалист по чудовищам в массовой культуре, Джеффри Коэн, в своем эссе «Тезисы о монстрах» пишет, что любое чудовище — это «культурное тело», выражение страхов, желаний и интересов культуры в ту или иную эпоху. Создавая чудовищные образы, человек размышляет о границах возможного и запретного. Собственно, вампир — это существо, с одной стороны, похожее на человека, а с другой — принципиально иное. Он выражает собой «соблазн бессмертия»: вампир свободен от страха смерти и наделен почти безграничными возможностями, но платит за это утратой человечности. Как же воспринимали этих бессмертных чудовищ в европейской культуре?
2. Вампир существует
«Открытие» вампиров произошло в первой половине XVIII века благодаря вхождению в состав Австро-Венгерской империи ряда славянских земель, ранее находившихся под властью турок. Для Европы территории сербских Воеводины и Баната казались экзотическими и странными; это был таинственный Восток, где обитают чудовища и творится колдовство. Среди прочего именно оттуда на Запад хлынули истории о вампирах. Умершие сербские крестьяне в этих историях оживали, выходили из могил, убивали своих односельчан и пили их кровь. При вскрытии гробов тела таких ходячих мертвецов оказывались свежими и румяными. Их пронзали колами, отрезали им головы и сжигали тела. Один из наиболее ранних эпизодов такого рода хорошо задокументирован: австрийский чиновник, камерал-провизор Эрнст Фромбальд, был свидетелем, по его уверениям, уничтожения как раз такого вампира, Петара Благоевича. Его отчет о событиях был опубликован в газете «Wienerisches Diarium» («Венский ежедневник») за 21 июля 1725 г.:
«…Подданные заострили кол, дабы поразить мертвое тело в сердце <…> и наконец все тело, по их обычаю, было сожжено и обращено в прах, о чем и доношу Высокопочт. Администрации».
Истории о вампирах пугали и захватывали одновременно; к тому же они были многочисленны и, благодаря документальной форме, казались вполне достоверными. Европа поверила в вампиров; «вампирская лихорадка» докатилась даже до Франции. Вольтер писал в своем «Философском словаре»: «С 1730 по 1735 год только и говорили о вампирах; их подстерегали, их сердца вырывали и сжигали».
В эту эпоху еще не приходится говорить о вампирах как о культурном феномене: сербские крестьяне и немецкие мещане, которые пронзали тела умерших осиновыми колами, попросту воспринимали оживших мертвецов, пьющих кровь, как вполне реальную угрозу. Однако то яркое впечатление, которое вампиры успели произвести в XVIII столетии, принесло обильные плоды в последующие десятилетия…
3. Вампир завораживает
Превращение вампиров из персонажей пугающих газетных отчетов в литературный образ было неизбежно. С началом эпохи романтизма вампиры становятся предметом интереса писателей и поэтов. Романтические авторы заново открывали народные предания и легенды, интересовались путешествиями и дальними странами, были зачарованы магическим и потусторонним — они не могли пройти мимо оживших мертвецов из славянских легенд, пришедших откуда-то из-за границ цивилизации.
Поначалу вампир в литературе — это элемент «ориентализма»: пугающего и завораживающего образа Востока, предельно непохожего на привычный писателям и читателям мир Западной Европы. Байрон создает именно такой образ «чудовищного вампира» в поэме «Гяур»: главный персонаж, мятежный странник по прозвищу Гяур (то есть «неверующий» на турецком), оказывается за свои преступления проклят и обречен после смерти бродить по земле и пить людскую кровь:
«Ты снова должен выйти в мир И, как чудовищный вампир, Под кровлю приходить родную – И будешь пить ты кровь живую Своих же собственных детей…» (Перевод С. Ильина)
4. Вампир пугает
Как известно, у литературы романтизма есть своя «темная сторона». Романтический герой прекрасен среди гор и руин. Но как этот мрачный, вечно одинокий, не признающий законов и морали человек может существовать в обществе? Русская литература знает пример Печорина, трагического эгоиста, который страдает сам и мучает всех вокруг себя, — живой пример романтического «героя нашего времени», вынужденного жить среди обычных людей.
Но что, если такого героя наделить еще и сверхчеловеческими способностями: бессмертием, неуязвимостью, колдовским обаянием? Что, если тоску и неудовлетворенность романтического героя будет усиливать буквальная жажда человеческой крови? Пределы и границы этой «темной стороны романтизма» европейская литература также исследовала при помощи образа вампира.
Конечно, румяный и раздувшийся от крови восставший из могилы сербский крестьянин на романтического демона похож не был. Судьбоносное превращение произошло благодаря самому известному романтическому автору — все тому же лорду Байрону, о котором мы говорили как об авторе «Гяура». Его личному врачу, доктору Джону Полидори, принадлежит повесть «Вампир», заглавный персонаж которой, лорд Рутвен — одновременно мертвец-кровопийца, соблазнитель женщин и холодный аристократ — был наделен многими чертами самого Байрона. Нечеловеческое обаяние и жестокость вампиров подчеркивались и в других сочинениях, принадлежавших той же традиции (к примеру, в новелле «Кармилла» Шеридана ле Фаню даже острее выделены черты противоестественной сексуальности вампирши, пугающей и манящей одновременно).
Пока вампир находится где-то за границей нашего мира, среди цыган, гяуров, экзотических стран Востока и забытых легенд, им можно любоваться. Но бессмертный, всесильный хищник в человеческом облике, готовый переступить любые границы нравственности, становится страшен, когда он входит в мир людей.
5. Вампир завоевывает мир
В 1897 г. британский писатель Брэм Стокер публикует роман «Дракула», выпуская тем самым в мир, пожалуй, самого известного и популярного злодея в истории литературы…
Тут, конечно, важно сделать оговорку. Исторического Влада III Дракулу по прозвищу Цепеш (Колосажатель), выдающегося борца с турецкими завоеваниями, роднит с персонажем Стокера только имя. Никаким вампиром он не был, а был господарем Валахии (часть современной Румынии) в 1448, 1456–1462 и 1472 годах. Венчал его на господарство (в 1456 г.) митрополит Молдовлахии Константинопольского Патриархата (несмотря на господство в Константинополе униатов, митрополиты Валахии унию не принимали) по чину, представлявшему собой перевод последования венчания на царство имп. Мануила Палеолога. Как и большинство его подданных, Влад был православным христианином, причем достаточно набожным: на его пожертвования строились храмы и восстанавливались монастыри. Сохранились документальные свидетельства и о его покровительстве Афонским обителям — Свято-Пантелеимоновскому (Русскому) в 1457 г. и Филофейскому в 1460–1461 гг.
Репутация у Влада, впрочем, и вправду была дурная. Отчасти это было заслужено: даже по меркам своего жестокого века Цепеш был беспощаден (неспроста его прозвали «Колосажателем»). Но кроме того политические противники Дракулы, особенно венгерский король, вероломно заточивший его в темницу во время переговоров, распространяли по всей Европе памфлеты, рассказывавшие о непомерной жестокости валашского господаря. Характерно, впрочем, что даже в этих пропагандистских брошюрах жертвами жестокости Дракулы оказывались только католические монахи и священники.
Существует, впрочем, гипотеза об обращении Цепеша в католичество во время нахождения в венгерской темнице. Эта версия основана на сообщении только одного источника — русского «Сказания о воеводе Дракуле» Феодора Курицына; однако практически все детали, которыми Курицын окружает это сообщение, совершенно неверны. Очевидно, что он был достаточно плохо информирован, а иных сообщений об обращении Дракулы у нас нет.
Важнее иное обстоятельство. Точное место погребения Дракулы неизвестно, однако традиционно считалось, что он был похоронен под полом монастырской церкви в монастыре Снагов, обновленном на его пожертвования; гробницу некоего знатного мужчины, подходившего под описание Дракулы, удалось обнаружить в ходе раскопок в этом монастыре археологам Д. Розетти и Георге Флореску в 1933 г. Очевидно, что, если бы Дракула обратился в католичество, похоронить его под полом церкви внутри православного монастыря было бы невозможно.
Впрочем, вернемся к истории литературы. Образ Дракулы у Стокера представляет собой синтез всех более ранних традиций. Этот вампир экзотичен и приходит извне цивилизованного мира: хотя он практически никак не связан с историческим Владом Цепешем, он все равно является с Востока. Дракула не связан ни нравственностью, ни человеческими законами, но вместе с тем обладает достаточной силой, обаянием и характером, чтобы покорить западный мир изнутри. Хотя образ Дракулы является одним из самых ярких в романе, Стокер не романтизирует его: вампир представляет собой чистое зло, которому противостоит наука, христианская вера и сила любви и дружбы.
Планы Дракулы амбициозны: он не ограничивается, как Кармилла или лорд Рутвен, охотой за благородными девицами, но хочет покорить мир, начиная с Лондона, и погрузить его во тьму. Хотя в конце романа Дракула оказывается побежден, нельзя не заметить, каким хрупким выглядит христианское общество (герои Стокера не стесняются открыто выступать как защитники христианства), осаждаемое столь могущественной силой хаоса и зла. В образе Дракулы отражается столь характерный для рубежа XIX–XX веков страх перед крушением «старого мира» изнутри, стиранием нравственных границ. Собственно, процитированный в начале эссе отрывок, описывающий превращение Люси Вестенра, милой и в духе викторианской эпохи невинной девушки, в сладострастную хищницу, пьющую кровь детей, чрезвычайно характерен. Вампир Брэма Стокера — это сила, которая входит в христианский мир извне, обращая его в его противоположность.
6. Вампир — это мы
Дракула стал «каноническим», или классическим, вампиром; развитие темы вампиризма в XX–XXI веках было связано со своеобразным дроблением или переосмыслением отдельных черт этого целостного образа. Новейшие вампиры, оставаясь чудовищами, исследуют совсем другие культурные темы. Они привлекают уже не столько своим бессмертием или могуществом, сколько своей противоречивостью и проблемностью своей психологии: тягость вечного существования и всемогущества, проблема отчуждения и изгнанничества. Популярность вампиров в массовой культуре нисколько не уменьшается: роман Энн Райс «Интервью с вампиром», многотомная сага Стефани Майер «Сумерки», разухабистая псевдодокументальная пародия «Чем мы заняты в тени» — лишь некоторые примеры этого «нового вампиризма».
В «Интервью с вампиром» вампиризм — это прежде всего экзистенциальная тягость. Луи и Лестат страдают не от недостатка могущества, а от его избытка: бессмертие оборачивается бесконечной чередой повторений, чувственное наслаждение — пресыщением, свобода от человеческих обязательств — тотальным одиночеством. Вампир здесь уже не соблазняет своей тёмной силой, а приглашает читателя разделить с ним печаль существа, которое выступило за границы человеческого, только чтобы оказаться в пустоте. Новейший вампир, таким образом, оказывается интересен в конечном счёте болезненной похожестью на нас. Он больше не иной, пришедший из дикой Трансильвании или с экзотического Востока. Он — сосед, возлюбленный, рассказчик от первого лица. В этом и заключается главный культурный итог вампирской эволюции, подсвеченный историей последних трёх столетий. Наша культура перестала видеть в вампире «тьму с Востока»; теперь мы узнаем в нем себя.
Этот сдвиг отражает важную перемену в истории. Старый христианский мир определялся в первую очередь понятием нормы или закона (если вспомнить «Дракулу» Стокера, то именно эти границы и стремился сломать верховный вампир). Существовало правильное и неправильное, здоровое и болезненное, естественное и извращенное. Иногда это разумное деление могло принимать и сомнительные формы: за границей «нормального» оказывались порой люди других рас и национальностей, увечные, больные, на которых «здоровый белый человек» закрывал глаза. Эти рамки были стерты в новейшее время. С одной стороны, это означало, что многие из тех, кто лишился прав незаслуженно, наконец их обрели. И в то же время симптоматично, что, когда все двери оказались открыты, в них свободно вошел вампир.
Вампир из внешней угрозы превратился в зеркало, и зеркало это показывает, каким потерянным стал мир, забывший Евангелие. Тот слом границ и нравственных законов, которым Дракула угрожал миру людей, произошел — и оказалось, что отсутствие ограничений приводит к утрате смысла существования. Соблазн бессмертия, взятого вне морального и допустимого, исчерпывает сам себя.
По сути, вечное бытие вампира напоминает вечный ад, потому что в нем человеческие страсти и человеческий голод приобретают бесконечный размах.
Собственно, христиане всегда верили, что подлинное бессмертие невозможно без преображения человека. Евангелие говорит, что Христос пришел в мир и пострадал за людей, чтобы люди имели жизнь и имели с избытком (Ин 10:10). Жизнь с избытком — то есть вечная наполненная жизнь, в которой нет тоски, голода и пустоты, но напротив, есть, как писал поэт, «земных надежд небесное свершенье». Именно такой христианские мыслители видели вечную жизнь в Царстве Божьем. Но у этой вечной жизни с избытком есть и условие. Чтобы человек мог жить так, ему нужно «убить в себе вампира»: отказаться от эгоистического взгляда на вещи, от желания обладать и поглощать, перестать видеть в других лишь средство для своего удовлетворения. Как кажется, тот урок, который заключает в себе культурный образ вампира, состоит именно в этом: вечность и всемогущество без любви и чистоты могут создать только чудовище. И напротив, как писал святой Марк Эфесский, лишь «когда чистым сделается наше суждение о прекрасном и увянут низкие страсти», человек сможет по-настоящему радоваться «красоте зримого».
