 Представляем очередное издание из серии "Коллекция журнала "ФОМА" для электронных книг и программ чтения книг в форматах ePUB и FB2 на мобильных устройствах. 

Серия "Коллекция журнала "ФОМА" основана на материалах редакции. 

ВНИМАНИЕ! Полные выпуски доступны в приложении Журнал "ФОМА" в AppStore и GooglePlay, а также вы можете получить их оформив редакционную подписку на оригинальное бумажное издание.

ИД "ФОМА" 

2017 г.

(С)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Патриарх Кирилл. Повод для молитвы и размышлений

Юрий Пущаев. Революция, ты научила нас… 

Дмитрий Володихин. Мифы о Февральской революции 

Федор Гайда. 1917: Почему Синод не вступился за царя? 

Феликс Разумовский. Уроки семнадцатого 

Другой 1917-й

Патриарх Кирилл. Драма 1917 года 

Повод для молитвы и размышлений

2017 год связан со столетием трагических событий в истории нашего Отечества. Это год, который мы должны провести в особых молитвах о народах наших, о странах, которые некогда составляли единую державу, а ныне являются суверенными, но связаны друг с другом очень тесными историческими, духовными, культурными связями.

Одновременно, я думаю, мы должны посвятить этот год размышлениям о том, что произошло с нашим народом, что означали все эти потрясения, каков смысл этих потрясений и какие духовные выводы мы можем сделать из трагической истории XX века

Речь идет не о том, чтобы праздновать 100-летие трагедии, а о том, чтобы отмечать эту дату сознательно, сопровождая очень глубокими размышлениями и искренними молитвами, с тем чтобы ошибки, совершенные 100 лет назад, научили наши народы не допускать подобных ошибок на нынешнем этапе развития.

Патриарх Кирилл 

Из выступления на заседание Высшего Церковного Совета Русской Православной Церкви 29 декабря 2016 года

 Революция, ты научила нас…

Уже никто не крестился

Ноябрьским морозным утром 1917 года американский журналист и социалист Джон Рид смотрел, как десятки тысяч людей текут сквозь Иверские ворота к Красной площади. Огромная людская река, над которой реяли красные и черные флаги. Бедно одетые люди, рабочие с отдаленных заводов и фабрик несли в красных гробах своих мертвецов. Это были похороны пятисот красногвардейцев, только что погибших в московских революционных боях — первые торжественные советские захоронения у Кремлевской стены.

За гробами шли убитые горем женщины, матери и жены погибших. Слышались рыдания, смешанные с пением «Интернационала». Когда гробы стали опускать в мерзлую землю, женщины стали кричать совсем отчаянно и бросаться вслед, прямо в могилы. Жалостливые руки удерживали несчастных. «Так любят друг друга бедняки…» — говорит Джон Рид.

Этим утром ему особенно бросилась в глаза одна деталь: проходя мимо Иверской часовни, уже никто не крестился, как это делали раньше. И автор знаменитой книги «10 дней, которые потрясли мир» в конце главы про первые революционные похороны на Красной площади подводит итог своим наблюдениям: «И вдруг я понял, что набожному русскому народу уже не нужны больше священники, которые помогали бы ему вымаливать царство небесное. Этот народ строил на земле такое светлое царство, какого не найдёшь ни на каком небе, такое царство, за которое умереть — счастье…»

«Провраться до правды»

Во многом философия и психология революции определялась нетерпением, решением установить царство добра прямо сейчас, невзирая почти ни на какие средства и жертвы, и готовностью ради этого переступить через «традиционные» моральные нормы. В этом смысле показательна история самого талантливого философа-марксиста, венгерского коммуниста Георга Лукача. В декабре 1918 года, уже будучи хорошо известным в Европе философом и литературным критиком, он пишет статью «Большевизм как моральная проблема». В ней он объясняет, почему не может и не хочет быть большевиком. Лукач говорит, что большевики верят, что можно путем зла и насилия прийти к добру, «провраться до правды», как сказал один из героев Достоевского. Лукач же в статье считает это невозможным и этически неприемлемым. Он говорит, что правильным будет «долгий подвиг» (слова старца Зосимы из «Братьев Карамазовых»), а не решительный одномоментный рывок в светлое царство. Итак, он написал эту статью, а буквально через несколько дней… вступил в венгерскую коммунистическую партию и стал одним из ее вождей. Будущий автор «Библии левых», книги «История и классовое сознание» проделал поразительный кульбит. Что с ним случилось за эти несколько декабрьских дней, так никто и не знает. В несколько месяцев существования Советской Венгерской республики (1919 год) Лукач был наркомом просвещения. Когда его послали на фронт комиссаром, он приказал расстрелять каждого десятого солдата из красной воинской части, не выдержавшей боя и пустившейся в бегство.

Позже Лукач в одном тайном разговоре так объяснил суть коммунистической философии: она состоит в убеждении, что диалектика истории способна из зла в конечном итоге сотворить добро. Поэтому коммунисты могут совершать преступления и переступать через заповеди, если этого потребует политическая целесообразность. Пока это тайное учение, которое открывают лишь руководителям партии. Но придет время, сказал Лукач, и в него посвятят и остальных коммунистов.

Лукач в конце 1920-х годов эмигрировал в Советский Союз, где за свои неортодоксальные философские занятия подвергался разного рода чисткам и проработкам. В 1941 году он отсидел несколько месяцев на Лубянке, и его чуть было не расстреляли как иностранного шпиона. Когда его уже в послесталинские годы спросили, как же он все это переносил и не разочаровался в коммунизме и партии, этот рафинированный философ дал потрясающий ответ: «У меня не было души».

Конечно, у Лукача была душа, как у любого человека. Но интересно то, что он считал нужным по этому поводу думать. Коммунист должен жить и действовать так, как будто у него нет души, ведь его душа — это партия. Другой известный революционер и деятель советской эпохи Юрий Пятаков в откровенной беседе говорил, что вера в коммунизм требует бескомпромиссного насилия прежде всего над самим собой: нужно выбросить из головы абсолютно все собственные убеждения, которые могут противоречить партийным установкам. Это необходимо для большевика, хотя, добавляет Пятаков, сделать это на самом деле труднее, чем выстрелить в себя из револьвера.

Штурмовавшие небо

Начавшиеся сразу после Октябрьской революции гонения на верующих по своим масштабам и жестокости можно сопоставить, наверно, только с преследованиями христиан в императорском Риме. И то еще большой вопрос, какие были более жестокими. Все-таки в Риме они носили характер всплесков, длились несколько лет, после чего наступали периоды относительного затишья. Даже при императоре Диоклетиане они продолжались лишь восемь лет. При Советской же власти гонения были повсеместными и непрерывными.

Дело в том, что коммунисты видели в Церкви одного из своих главных соперников за души и сердца людей. Вера в Небесное царство мешала поверить, что его надо создавать здесь, на Земле. Интересно, что Маркс и Энгельс в юности сначала стали атеистами  и лишь только через несколько лет — убежденными материалистами и коммунистами. Но для Маркса, даже пока он оставался идеалистом, философия означала полное отрицание религии, хотя марксизм неявным образом многое из нее позаимствовал. Пришедшие в ноябре 1917 года к власти люди страстно верили в земное, нерелигиозное воскресение жизни. И в марксизме в искаженной форме присутствовали христианские ценности. Например, принцип интернационализма и равенства наций был эхом того, что во Христе нет ни эллина, ни иудея.

Советский коллективизм, принимавший порой убийственные для человеческой личности формы, был искажением братства христианских общин. Жертвенность советских людей, так ярко проявившаяся в годы Великой Отечественной и спасшая мир, была отражением ранее впитанного народной психологией евангельского "Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих" (Ин 15:13).

Кто-то кстати заметил что Советский Союз напоминал один большой монастырь, но без Бога. Да и с отношением классиков марксизма к христианству все не так просто. Хотя они христианство ненавидели, одновременно они ему в чем-то парадоксальным образом симпатизировали. Энгельс в статье «К истории первоначального христианства» сравнивает пролетариев-коммунистов с первыми христианами. Если хотите узнать, говорил он, чем были первые христианские общины, посмотрите на нынешние ячейки Интернационала. Для Энгельса рабочее движение и христианство одинаково возникли как движения угнетенных. Оба они, по Энгельсу, «проповедуют грядущее избавление от рабства и нищеты; христианство ищет этого избавления в посмертной потусторонней жизни на небе, социализм же — в этом мире, в переустройстве общества».

Со своим состраданием к бедным и крайней жестокостью к богатым и просто несогласным коммунизм стал одним из самых мощных исторических движений. К середине XX века почти половина человечества жила в странах, где правили компартии, —  в СССР, Китае, Восточной Европе.

Советское время — очень сложный период в истории нашей страны. В нем безусловные намерения добра испорчены тем, что для своего осуществления они необходимо предполагают зло. Сострадательные революционеры столкнулись с тем, что Царство Божие на Земле невозможно установить без жестокого насилия и над другими, и над собой. Вопреки мечтаниям о «социализме с человеческим лицом» Сталин лишь довел эту линию до своего логического конца.

Однако мы обязаны отделять коммунизм от коммунистов, грех от грешника. Осуждая чьи-либо деяния, христиане молятся за своих врагов. Ведь право суда над любым человеком принадлежит одному только Богу.

Кроме того, для нас по отношению к старшему поколению безусловно в силе остается заповедь "Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле" (Исх 20:12). Тем более, что многие наши родители честно прожили свою жизнь, воспитали таких «умных» нас, и создали тот задел, которым до сих пор живет наша страна. Дело в том, что в советских ценностях при всем богоборчестве было и христианское содержание, пусть и сильно искаженное (человеческое братство, сострадание к угнетенным, жертвеннность). И не видеть этого в советском времени было бы неправильно. 

Юрий Пущаев

Мифы о Февральской революции

Был ли переворот мирным и спонтанным?

Мифы о том или ином историческом событии, раз укоренившись в массовом сознании, сидят там прочно. Февральская революция — отнюдь не исключение. Миллионы людей до сих пор верят, что Февральская революция была спонтанной, мирной и чуть ли не бескровной. 

Но так ли это в действительности?

Мифы о Феврале 1917-го

1917 год обложен легендами в несколько слоев. И так срослись они с реальностью, что люди готовы рвать глотку до хрипоты, выходить на митинги и разве только не устраивать самосожжение на Красной площади, отстаивая драгоценную, с детских лет принятую в душу… ложь.

Вот и по поводу Февральской революции 1917 года без конца тиражируются в печати и невиданными темпами размножаются в сети старые байки — 20-х годов, 30-х годов!

Один из подобных мифов: Февральская революция началась спонтанно; никто ничего не организовывал специально, просто люди не выдержали гнета, военных потерь, голода; профессиональные революционеры и какие-либо политические партии тут совершенно ни при чем; подавно ни при чем большевики — у них же самые главные люди находились тогда либо в ссылке, либо в эмиграции. Ни Ленина, ни Троцкого… кому устраивать настоящую революцию? «Кем взять?»

Из книги в книгу, с сайта на сайт перелетают крылатые банальности: «Началось с того, что женщины взбунтовались в очередях за хлебом! Питерские женщины сделали русскую революцию!» Или: «Солдаты-ветераны так устали воевать, что воспротивились отправке на фронт. Они-то и стали главной силой революции». Или еще того лучше: «Изголодавшихся безоружных людей повела интеллигенция. Их беспорядочным толпам никто не сопротивлялся, так все утомились от кровавой бойни на фронтах Первой мировой. Всё сделалось само собой! Стихийно». Ну и финальный аккорд: «Революция была мирная, никто не захотел защищать царизм, он всем надоел».

Поверить всему этому? В частности, пропаже хлебушка в огромной крестьянской стране? Правде «ветеранов», долго и честно воевавших за царя и Отечество, но все-таки сломленных жестокой реальностью Первой мировой? Отсутствию в Петрограде 1917-го революционеров-профи, агитаторов и организаторов переворота?

Или же присмотреться, не зародились ли все эти сказочные словеса в литературе победителей?

Спонтанная?

Современная наука говорит: существовал заговор «верховников» — представителей крупного капитала, высокопоставленных военачальников, видных персон российского масонства.

Еще лет пятнадцать назад всякий разговор об участии масонов в революционном движении воспринимался однозначно: «Сейчас начнут всех без разбора мазать черной краской!» Но к настоящему моменту чисто научными методами добыта обширная информация о том, кто из общественных деятелей состоял в той или иной ложе и к чему эта ложа стремилась. В принципе, интернациональная сеть масонства стремилась переделать мир по своим образцам, в которые не вписывались ни сильная русская монархия, ни сильная Церковь. Следовательно, их надлежало «демонтировать», что и началось в ходе февральского переворота. Масонство мощно разрослось в России начала XX века. В масоны шли, чтобы делать карьеру, завязывать полезные знакомства, получать ценную информацию. Разумеется, подобные блага раздавались не даром. Но не стоит думать, что революцию делали одни масоны. Среди тех же «верховников» были люди, не состоявшие ни в одной ложе, но свято уверенные: как только рухнет монархия, в России расцветет демократия, бурно пойдет прогресс, повсюду и везде откроются врата просвещения. Заодно и крупный капитал получит свободу рук, до того ограниченную силой правительства. Вот только надо убрать досадную помеху: могущественного и самостоятельного царя…

«Верховники» намеренно затруднили распределение хлеба и иных продуктов в российской столице, хотя запасы их были достаточными для того, чтобы избежать голода. Разумеется, это создавало накаленную обстановку. «Верховники» столь же намеренно задержали в городе запасные части пехотных полков, которые большей частью состояли из солдат, не нюхавших пороха. Эти «ветераны» и не желали отправляться на фронт, где уже пролилось немало крови. Никакой «окопной правды» за ними нет.

Германии был жизненно важен сепаратный мир с Россией — он развязал бы ей руки на Западном фронте. Николай II не соглашался оставить своих союзников и заключить этот мир. В результате большие немецкие деньги оказались направленными на «подогрев» мятежных настроений среди петроградцев.

Заседание вновь избранных членов Городской думы. 1913

Но даже с учетом всего этого картина будет далеко не полной. Скептик воскликнет: «Но кто же конкретно агитировал солдат? Кто вел за собой те самые толпы? Как этому беспорядочному движению досталось оружие, если не отбирали его просто-напросто у полиции, казаков? Хотелось бы слышать имена пламенных пропагаторов и лукавых механиков переворота».

Что ж, сейчас будут имена и личности.

«Профи» не участвовали?

Да, в начале 1917 года ни Ленина, ни Троцкого, ни — добавим — Сталина, который тогда еще вовсе не являлся сколько-нибудь значительным лидером в обойме большевиков, в Петрограде не было. А вот другие дерзкие, волевые, настроенные на успех любой ценой бойцы-революционеры там имелись в широком ассортименте.

А. Г. Шляпников

Первым и главным среди них являлся Александр Гаврилович Шляпников. Он возглавлял Русское бюро, действовавшее от имени и по поручению Центрального комитета РСДРП (б) на территории России. Полномочиями Александр Гаврилович, как член ЦК, располагал бóльшими, чем глава любой территориальной ячейки большевиков, считая и Петроградскую.

Насколько это значительный человек, видно по некоторым фактам из его жизни после Февральского переворота. Шляпников возглавил наркомат труда в первом революционном правительстве после октября 1917-го. Затем исполнял обязанности наркома торговли и промышленности. Затем являлся членом Реввоенсовета громадного Южного фронта. По признанию Вячеслава Молотова, в революционные годы он считался одним из лидеров большевиков. Мог спорить с Троцким, с Лениным на равных.

Его перу принадлежат воспоминания «Семнадцатый год», где в подробностях описаны энергичные действия большевиков по организации Февральского переворота.

Среди прочего там сказано следующее. В конце 1916 года Русское бюро вместе с активистами Москвы и Петрограда обсудило программу действий на ближайшее время. Решили… довести уличную борьбу до большой крови.

Большая кровь, полагали участники совещания, очень полезна для «дела»: «Начальной формой политической борьбы мы считали уличные демонстрации под нашими лозунгами борьбы с войной, дороговизной жизни, царской монархией, за 8-часовой рабочий день и землю крестьянину… Развитие этой борьбы должно было заставить правительство пустить в дело армию, втянуть ее в борьбу с рабочими. Последнее… должно было разложить войсковые части, а наши революционные лозунги — способствовать присоединению солдат к рабочим. Путем уличной борьбы мы надеялись вовлечь в революционное движение всю недовольную войной и своим положением солдатскую массу. Это вовлечение шло через доведение борьбы до наивысшего предела — уличных битв, кровавых жертв… Мы не питали… мещанских иллюзий и не обманывали рабочих несбыточными надеждами на победы без жертв».

Для начала 9 января 1917 они провели забастовку на 300 000 участников. 14 февраля запустили новую волну митингов и забастовок, постарались столкнуть рабочих с казаками. Принялись выпускать боевые листовки, запустили агитаторов в солдатские казармы.

На содержание революционеров-профи постоянно выделялись деньги. Эти люди не раз встречались с представителями заговора «верховников», например, с А. Ф. Керенским, чтобы координировать усилия. Чаще всего встречи происходили на квартире большого масона и революционера Н. Д. Соколова.

Вот ближайшие помощники Шляпникова, все как один готовившие переворот, все как один — «профи», работавшие на нелегальном положении:

Вячеслав Молотов (Скрябин) — партийный спец по нелегальной печати, будущий глава Совета народных комиссаров, а затем нарком иностранных дел. Один из вождей партии, правая рука Сталина.

Кирилл Шутко — до революции 6 раз арестовывался как злостный агитатор, совершил побег из ссылки. А через несколько лет ему доверят заведовать делами кинематографа при ЦК партии.

Петр Залуцкий — партийный пропагандист, неоднократно ссылался, а в недалеком будущем — член ЦК партии большевиков

Елена Стасова — специалист по перевозу оружия и денег через границу. В будущем — член ЦК партии, нелегал на территории Германии.

Петр Стучка обеспечивал связь между латышской социал-демократией и петроградскими большевиками. Будущий советский нарком юстиции, «духовный отец» ревтрибуналов.

Большевиков, активно работавших над Февральским переворотом, ученым известно гораздо больше. Выше перечислены лишь «крупные рыбы», асы нелегальной работы. Им Ленина с Троцким не требовалось. У них и без того хватало умения подготовить грандиозный революционный взрыв.

Любопытно, что среди других социалистических партий нашлось мало деятелей, связанных с боевым подпольем. Анархисты были в ту пору очень слабы. Эсеры и меньшевики сторонились нелегальной работы. Один лишь Матвей Скобелев, меньшевик, прославился как организатор восстаний на флоте. Вот когда переворот удастся в полной мере и потребуется создавать Временное правительство да рабочие советы, эсеры и меньшевики моментально займутся этим делом. Риск подпольных акций их не прельщал… Лишь у большевиков — целая обойма яростных нелегалов. Порой среди них обнаруживаются персоны, обладавшие редкой даже по тому смутному времени энергией мятежного неистовства.

Мирная?

«Многих волновал вопрос о вооружении. Как бы добыть оружие, как бы организовать, в противовес полицейским силам, свои вооруженные дружины? — пишет Шляпников. — “Хоть несколько револьверов, товарищ”, — умоляли меня пролетарии. Достать можно было, и сравнительно легко, однако ведь не револьвер решал дело. Вооружением царское правительство было богаче нас, и надо было его оружие использовать и овладеть им… Разгоряченный товарищ, пустивший револьвер в ход против солдата, мог бы только спровоцировать какую-либо воинскую часть, дать повод властям натравливать солдат на рабочих. Поэтому я решительно отказывал в поисках оружия всем, самым настоятельным образом требовал вовлечения солдат в восстание и этим путем добыть оружие и всем рабочим. Наши товарищи, пользуясь партийными и личными связями с солдатами, расположенными в их районе, проникают, несмотря на риск и трудности, в казармы, устраивают массовки с участием солдат там, где нельзя будет проникнуть в казармы. На этих собраниях… звать к активности и присоединению к народу, к поддержке революционных требований…»

Упорным оппонентом Шляпникова был некий Иван Чугурин, специалист по созданию боевых отрядов. Чугурин — революционер самого радикального умонастроения, притом с большим стажем. После 1917 года он окажется среди видных командиров ВЧК. А тогда, в феврале, он мыслил дело просто и ясно: «Товарищ Чугурин высказывал предположения, что, если бы у рабочих было хоть немного оружия, можно было бы организовать боевые дружины, а с ними легко было бы одержать верх над полицейской ратью… Я знал, что мнение т. Чугурина разделяется значительным количеством членов партии на Выборгской стороне…» Вскоре Чугурин явился с винтовкой и лентой, набитой патронами, через плечо. «Братание» с солдатами принесло его боевикам целый арсенал.

Полиции, к сожалению, редко удавалось нанести серьезный урон всей этой братии смертельно опасных нелегалов. Арестовали несколько человек из Петроградского комитета партии большевиков. Но большинство «профи» остались на свободе, и этот арест лишь слегка замедлил их разрушительную деятельность. Они присутствовали на каждом большом митинге. Они вели боевые дружины. Они шли агитировать в казармы. Они возглавляли «беспорядочные» толпы.

Демонстрация работниц Путиловского завода в первый день Февральской революции

Бескровная?

Теперь читатель сам может судить о том, какая у Февральской революции была «стихийность». Вернее, было ли в ней хоть сколько-то, хоть крупица, хоть золотник «стихийности»…

А уж ничего «мирного» в ней не было без сомнения. Чудовищный, невообразимо лживый миф, что за все дни февральского противостояния мятежных полков, рабочих дружин и частей, верных государю, погибло всего лишь несколько человек — менее десяти.

Вот отрывки из мемуаров, написанных участниками февральских событий.

Взгляд с одной стороны: «Из-за угла Сергиевской улицы вылетело несколько машин, облепленных рабочими с красными тряпками и винтовками. Беспорядочно стреляя, они направились по Литейному проспекту. Немедленно был открыт огонь, и все машины, кроме одной, были брошены вместе с убитыми на Литейном проспекте, часть же людей убежала. Одна из машин продолжала быстро двигаться по Литейному; рабочие, облепившие автомобиль, падали на мостовую… Я приказал собрать всех убитых и отнести их в пустой каретный сарай», — полковник А. П. Кутепов, командир карательного отряда.

А теперь с другой стороны: «Около Казанского собора собралась огромная толпа… Конные городовые, жандармы устраивали на площади “мельницы”, бросались в атаку на толпу. Тут же стояла и пехота, мрачная, недовольная. Под натиском вооруженных полицейских сил толпа переливалась с одного места на другое, разбегалась и смыкалась вновь. Во многих случаях зверские атаки встречали сопротивление. На конных городовых и жандармов сыпались камни, бутылки, палки. Была беспорядочная стрельба по безоружной толпе. Были раненые, убитые и арестованные», — тот же Шляпников.

Число мятежников, взятых под стражу, исчислялось сотнями. Потери среди полиции и казаков — десятками убитых и раненых. Бесстрастные протоколы полиции сообщают: по надзирателям, офицерам и казакам то и дело стреляли из толпы, бросали в них самодельные бомбы, избивали ломами.

Урон, нанесенный боевикам и примкнувшим к ним демонстрантам, не поддается исчислению. Какое там «меньше десяти»! Судя по рапорту Охранного отделения, только один эпизод уличной борьбы и только один залп (!) стоили силам переворота 10 убитых и множества раненых. Правительственные войска даже использовали пулеметы, но спасти дело уже не смогли. Распропагандированные в пух и прах солдаты большими группами переходили на сторону революционеров…

Новые мифы?

Печальная история февраля 1917-го если и может чему-то научить, то лишь одной истине: не бывает «спонтанных» революций. Механизм всякого масштабного переворота способна завести лишь крупная дисциплинированная организация с большой сетью нелегалов. Ее успеху содействует постоянный приток финансов, чаще всего — из-за рубежа.

Механизм этот, мягко говоря, воспроизводим.

Наша современность дает немало примеров того, как он используется вновь и вновь, а на экранах телевизоров опять — «беспорядочные толпы», азартная «борьба за свободу», картинное воодушевление. Когда, в очередной раз, асфальт отмоют от крови, из уст в уста полетят всё те же, столетие назад прозвучавшие в нашей стране песни: «стихийная», «мирная», «прекрасные идеалы народа» и т. п.

Изнутри всё выглядит прозаичнее: боевики, деньги, агитаторы, лукавые манипуляторы общественным мнением…

Люди со светлыми, пусть и наивными идеалами, искренне считают, что революция откроет тоннель скоростного развития, в конце которого — выход к процветанию. А жертвы… Когда очередная революция только начинается, кажется, что их будет совсем немного: «Режим прогнил, пальцем ткни — сам рухнет!» Так почему бы порядочному человеку не «выйти на улицу»? Но как только доходит до практических дел, рычаги управления всегда и неизменно захватывают персоны иного сорта — безжалостные циники с людоедской моралью. А идеалисты либо жизнями расплачиваются за свою наивность, либо принимают роль слуг при новых хозяевах жизни, вдесятеро более жестоких, чем те, кто правил страной до переворота.

Исключений нет.

Дмитрий Володихин 

1917: Почему Синод не вступился за царя? 

Историк Федор Гайда об отношениях монархии и Церкви

О роли Церкви в событиях 1917 года спорят до сих пор. Почему Церковь поддержала Временное правительство, мог ли Синод высказаться в защиту монархии как формы правления? Участвовали ли Церковь в политической борьбе? 

Представляем вашему вниманию мнение Федора Гайды, кандидата исторических наук, доцента исторического факультета МГУ. Как Церковь восприняла февральскую революцию 1917 года? Правда ли, что Николай II не получил ее поддержки? Какие мнения о происходящих событиях звучали среди верующих людей? 

 Почему молчал Синод?

— Говорят, что никто в Русской Церкви, и Синод в частности, в феврале 1917 года не вступился за монархию. Эти упреки имеют под собой основания?

— Действительно, никто из Синода не вступился прямо за монархию. Но Синод и до, и после, и во время Февральской революции находился в очень сложной ситуации. В эти годы члены Синода и епископат в целом имели стойкую репутацию ставленников Распутина.

— Что значит «ставленников Распутина»?

— К 1917 году в общественных кругах существовало очень устойчивое представление о том, что Распутин через императрицу действует на императора и управляет им как хочет. А император назначает подсказанные им кандидатуры, в том числе и в Синод.

Кроме того, был и другой, еще более распространенный, стереотип. Как тогда зачастую воспринимали епископат, и в первую очередь синодальных архиереев? Как церковную бюрократию, у которой нет духовного авторитета. Они просто чиновники ведомства православного вероисповедания. Занимаются в Синоде в основном бракоразводными делами, прочим подобным крючкотворством. И служат интересам самодержавия. А им противостоит замечательная церковная общественность. Это якобы те православные христиане, которые душой болеют за Церковь, по-настоящему хотят ее исцеления и уврачевания. Это интеллигенция, думские либералы, значительная часть которых считала себя православными, особенно октябристы. Партия октябристов очень активно выступала за реформу Церкви по протестантскому лекалу. Предлагалось передать полноту власти в самоуправление приходам, установить выборность священников и епископата и таким образом возродить Церковь в ее древнем, «идеальном», как они его видели, варианте. Хоть они и считали свои идеи согласными с Православием, по сути они были скорее протестантскими.

До революции: торжества в честь коронации императора Николая II. 1896

— Почему же они настаивали, что их взгляды не спорят с православной традицией? Ведь с церковными канонами планы таких реформ не очень согласуются.

— Они утверждали, что сами себя мыслят православными, что Православная Церковь именно так и должна быть устроена. Они себя не отождествляли с протестантизмом. Причем что касается радикальных либералов, тех же кадетов, то почти все они были агностиками, и их церковный вопрос вообще не очень интересовал. Официальную Церковь они воспринимали лишь как одну из форм бюрократического подавления общества.

После революции: Николай Романов с дочерьми Ольгой, Анастасией и Татьяной в ссылке. Тобольск, зима 1917

Соответственно, к февралю 1917 года Синод имел крайне негативную репутацию у так называемой прогрессивной общественности. И сам Синод понимал, что его реальные возможности влиять на общественные настроения практически сведены к нулю. Никакие его шаги и заявления ничего не смогли бы изменить. При этом члены Синода были уверены, что они никак не могут повлиять и на поведение царя. Между ними и Николаем II к 1917 году никакого особого взаимопонимания уже не было. И не случайно, что Николай II поставил вопрос об отречении перед генералитетом, а не перед Синодом. То есть Государь Император даже не захотел узнать мнение Церкви по поводу своего отречения.

— Что значит «поставил вопрос перед генералитетом»?

— Когда начали обсуждать вопрос об отречении, Николай II запросил с помощью телеграфа мнение командующих фронтами, и от всех получил положительный ответ, что действительно нужно отречься. После этого и было принято окончательно решение. Мнения Синода он не спрашивал.

Такова была ситуация накануне февраля 1917 года. Что же происходило в самом феврале? Когда начались волнения в Петрограде, изначально им никто не придал серьезного значения. К рабочим забастовкам относились как к чему-то обычному: дескать, ничего страшного не происходит. Но страшное стало происходить тогда, когда восстал петроградский гарнизон. Это не армия как таковая, это крестьяне, которые только-только были одеты в шинели и пороха еще не нюхали. Но при этом тыловой гарнизон в Петрограде и ближайших окрестностях составлял 150 тысяч человек. Это особый Петроградский округ. Именно на него в феврале 1917 года были возложены задачи по обеспечению порядка в городе. И восстали как раз те самые силы, которые должны были обеспечить порядок. В этом была главная загвоздка ситуации.

Похороны жертв Февральской революции. Петроград, 23 марта 1917

— Зачем так много солдат, 150 тысяч человек, для обеспечения порядка?

— Дело не в обеспечении порядка, а в том, что 150 тысяч человек проходили военное обучение и военную подготовку в городе и ближайшей округе. А в начале февраля 1917 года полиция была отстранена от этих функций, они были переложены на гарнизон и генерала Хабалова, командующего Петроградским военным округом. Этот генерал не имел никакого представления о том, как нужно обеспечивать порядок в городе, он не имел никакого полицейского опыта. А гарнизон, когда его выдвинули против рабочих и поставили в оцепление, двое суток ничего не делал, кроме как общался с этими самыми рабочими. Через двое суток он оказался абсолютно распропагандированным.

— Правда ли, что тогдашний петроградский гарнизон прозвали беговым обществом, поскольку солдаты абсолютно не стремились на фронт?

— Да, правда. Главный мотив восставшего гарнизона — не попасть на фронт. Когда образовалось Временное правительство, то одним из пунктов его программы было не выводить революционный гарнизон из столицы. Они, собственно, для этого и делали революцию.

При этом они очень боялись. Перебив офицеров, они тут же ринулись к Государственной думе, потому что это было некое государственное учреждение, вокруг которого можно было сплотиться и заявить, что мы, дескать, не бунтовщики, а правильные революционеры, которые за парламент. Так обычно и делаются революции, механизмы везде примерно те же. Это революции информационные.

Синод до 27 февраля 1917 года пока еще не придавал происходящему особого значения. И поэтому не предпринимал никаких шагов. К нему никто не обращался, не предлагал опубликовать какое-то воззвание, увещевать кого-то. Якобы товарищ обер-прокурора князь Жевахов потом вспоминал в своих мемуарах, что он поставил такой вопрос неформально перед присутствующем в Синоде митрополитом Киевским и Галицким Владимиром (Богоявленским), но митрополит к этой инициативе серьезно не отнесся.

Якобы также по газетам того времени проходила информация, что обер-прокурор Синода Раев 27 февраля поставил вопрос о необходимости подобного воззвания, но Синод на такой шаг не пошел. Насколько это правда, говорить сложно, потому что никаких подтверждений, кроме газетных сообщений, нет, а газеты тогда могли писать что угодно. Цензура тогда уже не существовала.

Итак, происходит скоротечная революция. Старые органы власти парализованы, министры арестованы. Синод оказывается в вакууме. Два дня он занимал выжидательную позицию. В это время все политические силы, все иностранные послы начали устанавливать отношения с новой властью. Синод был чуть ли не последним органом власти, который установил контакт с Временным комитетом Государственной думы (впоследствии — Временным правительством). Решение об этом было принято 2 марта, в день отречения Николая II, а контакт был установлен на следующий день после отречения Михаила Александровича.

Синод пошел на это, когда новая власть уже была узаконена. Ничего революционного в таком шаге не было — это был вынужденный шаг.

— Что было бы, если бы Синод на это не пошел?

— Синод, наверное, мог бы попытаться заявить о необходимости сохранить монархию. В таком случае первое, что бы сделала новая власть —объявила бы Синод контрреволюционным со всеми вытекающими отсюда последствиями: все митрополиты и архиепископы оказались бы в Петропавловке. Петроградский митрополит Питирим , кстати, был арестован революционными солдатами и рабочими как якобы ставленник Григория Распутина. То же самое могли сделать и со всеми остальными членами Синода.

Таким образом, ситуация была следующей.

НИКОЛАЙ II ОТРЕКСЯ САМ. НЕ БЫЛО НИКАКИХ ФОРМАЛЬНЫХ ОСНОВАНИЙ ЗАЯВИТЬ, ЧТО В ОТНОШЕНИИ ЦАРЯ БЫЛО ОСУЩЕСТВЛЕНО НАСИЛИЕ. ПРИ ЭТОМ ОН ОТРЕКСЯ, НЕ СПРОСИВ МНЕНИЕ СИНОДА. ЧТО В ЭТОЙ СИТУАЦИИ ДОЛЖНЫ ДЕЛАТЬ ЧЛЕНЫ СИНОДА? ОКАЗАТЬСЯ РОЯЛИСТАМИ БОЛЬШЕ, ЧЕМ САМ КОРОЛЬ?

— То есть в каком-то смысле, монархия растаяла.

— Да, именно так. Что начал делать в этой новой ситуации Синод? Он начал выступать за укрепление новой власти. Если мы посмотрим на первые дни после февральского переворота, совершенно четко видно, что главный мотив действий Синода — чтобы новая власть оказалась сильной. Потому что Россия ведет войну, и все должно делаться ради этого. В течение нескольких дней Синодом разработана молитва за власть, за благоверное временное правительство. Синод выступает с воззванием в поддержку новой власти.

25 октября (7 ноября) 1917 г. Петроградский ВРК объявил о совершившейся Октябрьской революции

Что делает новая власть в отношении Синода? В начале марта принято решение, что будет проведена церковная реформа, та самая, за которую боролись думские либералы. Синод выступил против. Однако решение о реформе все равно было проведено новым обер-прокурором Владимиром Львовым, думским либералом, одним из, как считалось, знатоков церковного вопроса. Он проводит это решение через Временное правительство, в его постановлении было сказано, что должен быть подготовлен проект церковной реформы.

Церковная революция

— А какое вообще дело было Временному правительству до устройства Церкви?

— Потому что Церковь была государственной. И «распутинская Церковь» воспринималась как одна из возможных опор контрреволюции.

— Поясните, пожалуйста, чтó это означало на практике: государственная Церковь.

— Церковь была встроена в государственный механизм, выполняла часть государственных функций. Например, регистрация и заключение брака, ведение метрических книг. За это Церковь получала со стороны государства опеку. Государство действует в интересах Церкви, а Церковь действует в интересах государства.

До революции 1905 года существовали законы, по которым православный христианин не имел права поменять вероисповедание. Дети от смешанных браков должны были быть воспитаны в православной вере.

После революции 1905 года это все было пересмотрено, появилась возможность переходить в другие исповедания, но Церковь все равно оставалась государственной, господствующей. Правда, уже не совсем было понятно, какие преференции Церковь от этого имеет, потому что и все остальные конфессии получили возможность свободно исповедовать и распространять свою веру. Государственная Церковь, на которую были возложены обязанности по ведению документов и заключению брака, государством по сути больше не опекалась. У нее сохранялись прежние обязанности, но у нее отняли ее прежние основные права.

— Что же произошло в итоге после февральской революции 1917 года?

— Львов от Временного правительства получил санкцию на разработку церковной реформы. С этими планами он в начале марта явился на заседание Синода и их огласил, после чего у них начался конфликт. Синод реформу не одобрил. Львов заявил о том, что он будет готовить реформу сам, без помощи Синода. И как раз он в это время объяснял иерархам, что они никаким доверием в обществе не пользуются, потому что они воспринимаются как «распутинцы». А он — представитель Государственной думы, народный избранник и член Временного правительства. Соответственно, он обладает общественным доверием и у него есть полномочия в отношении реализации этой церковной реформы.

В апреле 1917 года конфликт Львова с Синодом пришел к тому, что Львов по своему усмотрению переформировал состав Синода. Привлек туда по собственной воле других иерархов, а некоторых отставил, и начал подготовку к созыву Поместного собора. Причем Поместный собор мыслился как своеобразное учредительное собрание, только для Русской Церкви. То есть планировалось организовать демократическое по своему характеру и составу собрание. Предполагалось, что треть составят иерархи, а две трети — представители рядового духовенства и мирян. И предполагалось, что, опираясь на Поместный собор, можно будет переформатировать Церковь, в частности, отстранить епископов от властных функций и административных дел, как и Синод.

Другое дело, что потом, как известно, Поместный собор оказался чем-то принципиально иным. Но это произошло под влиянием политических обстоятельств. Когда же собор собрали, он действительно был демократично настроен, однако после прихода к власти большевиков уже было не до демократии. Основной его задачей стало сохранение Церкви в этой враждебной политической среде и, в частности, выборы Патриарха. А до большевиков большинство присутствующих на поместном соборе к идее избрания Патриарха относилось скорее прохладно.

Параллельно с действиями Львова происходила своего рода церковная революция, когда собирались санкционированные и несанкционированные епархиальные собрания и собрания на низовом уровне. Там сгоняли епископов с кафедр, избирали себе архиереев. Где-то это происходило под флером хотя бы видимой законности, по согласию с предыдущим архиереем, то есть имело добровольно-принудительный характер. Где-то это происходило вообще без всякого благословения со стороны архиерея. Он просто сгонялся с кафедры и на его место избирали нового.

— Насколько это был массовый процесс?

— Обычно историками называется цифра — 17 архиереев, которые были сменены таким образом. То есть четверть из 70 действовавших тогда архиереев.

— А в чем конкретно состояла суть реформы Церкви, по Львову?

— Вся власть приходам. Совершенно аналогично лозунгу «Вся власть советам». То есть, «вся власть приходским советам».

— Скажите, а почему церковный Собор вдруг поправел, завел речь о монархии в Церкви (т. е. о восстановлении патриаршества), когда рушилась монархия политическая? Что к этому подтолкнуло?

— По мере разрушения государственности настроения Собора менялись. Когда в октябре стало окончательно ясно, что рвущиеся к власти большевики имеют хороший шанс, соборное большинство перешло на охранительные позиции. Если православные не могли сплотиться вокруг государства, то последним шансом для такого единения оставалась Церковь. Становилось ясно, что голос Церкви должен быть персонифицирован — не в смысле папистской авторитарности, а как противовес гипертрофированному в 1917 году демократическому началу. В этом смысле одного Синода, действующего в перерывах между Соборами, было мало — требовалось усилить голос первенствующего в нем, Патриарха. Кто мог бы стать таким Патриархом — тут единства не было, потому и прибегли к жребию. И Бог указал на Тихона — смиренного, не политизированного, но имевшего твердость и большой миссионерский опыт.

Президиум Поместного собора 1917-1918 гг. Третий справа — Патриарх Тихон (Беллавин). В правом нижнем углу Жребий с именем новоизбранного 5 ноября 1917 года Патриарха Всероссийского Тихона

— Что помешало собрать Собор раньше, в начале века?

— Государственная власть не хотела рисковать. Если Собор, а по составу он был бы чисто архиерейским, окажется охранительным, консервативным, то он мало чем поможет. В защиту самодержавия он не сделал бы больше, чем Синод. А если Собор окажется слишком либеральным, то это будет своеобразный церковный парламент. И что потом с ним и с его решениями делать? Поэтому ставка делалась на традиционные бюрократические методы. А провести Собор в широком составе, с участием рядового духовенства и мирян, стало возможно только после революции. И только осенью 1917 года Собор принял решение о Патриаршестве — ранее это было бы невозможно.

— Отношения царя и Синода — какие они были раньше, задолго до революции? Были ли они уже осложнены к февралю 1917-го? Ведь даже ходили слухи, что царь однажды себя чуть ли не предложил на роль патриарха, Синод отказал, и Николай Второй вроде как обиделся. Так ли это?

— Это не более чем слухи, которые передавал Сергей Нилус, известный православный писатель и общественный деятель. Всё это якобы имело место в начале 1904 года. Сложно представить, что такое могло явиться в голове примерного семьянина, у которого только еще должен был родиться долгожданный сын. Николай Второй в это время был поглощен дальневосточной политикой, амбициозными сюжетами расширения границ и зон влияния. Война с Японией началась — какой уж тут уход из мира? А вот что касается осложненных отношений, то это безусловно. Синод, особенно при обер-прокуроре Владимире Карловиче Саблере в 1911–1915 годах, активно втягивали в политику, от духовенства хотели проправительственной агитации на думских выборах 1912 года. Это вызвало резкую критику со стороны либералов, прессы, Думы. Накал был такой, который нам сейчас и не снился. В результате архиереев уже в это время стали именовать распутинскими ставленниками. Отношения с оппозицией от этого не улучшались, а отношения с бюрократией и монархией — только ухудшались. Доверительных отношений между Синодом и царем к 1917 году не было. Удивительно ли, что при отречении Николай Второй не поинтересовался мнением архиереев?

— А уже во время февральских событий члены Синода искренне поддержали Временное правительство? Или поддержка была вынужденной и формальной?

— Если смотреть личную переписку архиереев того времени, то большого оптимизма почти ни у кого не было. Было понимание, что происходят очень серьезные процессы. Очевидно было, что очень многое поменяется, но как поменяется, никто не понимал. Однако было ясно, что ничего особенно хорошего ждать не приходится. Могли надеяться, что в народе вера сохранилась, но так называемая церковная революция показывала, что епископат ждут не лучшие времена.

Вообще просвещенным людям начала XX века было понятно, что Церкви ничего хорошего ждать от республики не стоит. Все знали, что единственная крупная республика того времени — это Франция. Во Франции с 1905 года правительство радикалов проводило жесткую антицерковную, антикатолическую политику.

В 1910 году в Португалии произошла революция, там была установлена республика, одновременно с революцией произошла конфискация церковной собственности. И всем было ясно, что если в России будет установлена республика, то будет происходить если и не все то же самое, то какие-то близкие процессы.

Когда 3 марта 1917 года великий князь Михаил Александрович передал всю полноту власти Учредительному собранию, всем было очевидно, что с монархией Россия уже простилась.

Прямо не говорилось, что установлена республика. Но передача верховной власти Учредительному собранию означает введение народоправия. Это и есть республика, демократия. В принципе, теоретическая возможность установления монархии была, но — лишь теоретическая. Все сколько-нибудь значимые тогда политические силы выступали за республику.

При этом слово «республика» старались лишний раз не произносить: боялись, что на него может последовать негативная реакция со стороны генералитета, и тот начнет готовить контрреволюцию. Реально народовластие устанавливалось, формально слово не произносилось.

Тем не менее сразу после событий 3 марта, в тот же день, когда Михаил Александрович отрекся в пользу Учредительного собрания, Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов принимает решение о необходимости ареста царской семьи, который и произошел через несколько дней. 4 марта Временное правительство принимает решение о конфискации царских земель. Повторюсь, сразу после победы революции все шло к тому, что Россия с монархией попрощается. Как в этой ситуации должен был поступить Синод? Если бы заявил, что он за монархию, это закончилось бы арестами. Синод в этой ситуации поступил другим образом. Он заявил, что монархия монархией, но самое главное — сохранить государственность, потому что Россия находится в состоянии войны.

— Ну что же, тактика Синода в те дни стала понятна и объяснима. А сами иерархи, что называется, «про себя», что бы предпочли для Церкви — монархию или республику?

— Никто прямо не высказывался. Сохранилась переписка. По личной переписке, как я уже сказал, они ничего хорошего не ждали от той ситуации. Они понимали, не могли не понимать, что республика означает секуляризацию, гонения на Церковь. При этом монархия — такая политическая форма, которая позволяет сохранять Церкви ее позиции. Но Русская монархия последних, предфевральских лет — это такая монархия, от которой они тоже ничего хорошего особо не видели. С 1905 года — свобода вероисповедания, в 1912 году правительство попыталось с помощью духовенства манипулировать на выборах в Государственную думу и провести нужных представителей. Выборная кампания 1912 года очень сильно ударила по репутации Русской Церкви. С 1912 года появляется и стереотип, что Церковь — это распутинцы. Начинается постепенное отдаление Николая II от иерархов, отсутствие взаимопонимания.

В целом, по-моему, можно говорить, что монархия более предпочтительна для Церкви, чем республика. Но в той реальной исторической ситуации начала XX века Церковь от монархии ничего особо хорошего уже не видела, а что будет при республике, можно было только гадать, но ожидания были еще более мрачные.

Монархия не стала себя защищать, не обратилась к Церкви за поддержкой — и вот результат. Это трагедия. Говорить о том, что церковная иерархия была непорочна, а во всем виноват Николай II, тоже неправильно. Иерархи все были живые люди, они были вынуждены действовать в конкретных обстоятельствах, по принципу «политика — искусство возможного», и порой допускали ошибки. Ситуация сложилась трагически — и для монархии, и для Церкви тоже. Монархия перестала существовать, Церковь оказалась в ситуации церковной революции. А дальше наступила эпоха новомучеников.

Но гонения на Церковь начались не при большевиках, они начались весной 1917 года.

Крейсер «Аврора», выстрелом давший сигнал к штурму Зимнего дворца. 1917

— В связи со смещением епископов?

— Да. Еще был разгул бандитизма в отношении храмов. Стоит включить сюда и подготовку протестантской реформы.

— Интересно, а когда началось собственно отделение Церкви от государства, например отмена Закона Божьего в школах? Это началось еще до большевиков, еще при Временном правительстве или все-таки позже?

— Эта политика началась еще при Временном правительстве. В июне 1917 года Церковь была отделена от школы: началась передача церковно-приходских школ в ведение министерства народного просвещения. За это выступали либералы еще в дореволюционной Думе, был принят соответствующий законопроект, но он не прошел через Государственный совет. Закон Божий Временное правительство отменять не собиралось. Впрочем, сложно сказать, что было бы в перспективе.

— Можно ли эти события весной 1917 года назвать собственно гонениями на Церковь?

— Можно ли сказать, что реформация — это гонения на Церковь? По крайней мере, начались гонения на иерархов. Большевистские гонения на Церковь тоже начались с гонений на них. То есть сперва начали расстреливать отдельных представителей клира, а потом дошло и до гораздо более масштабных вещей.

Духовенство и политическая борьба

— А насколько тогда были распространены радикальные настроения и симпатии к радикальным политическим тенденциям среди самого духовенства?

— Политические взгляды духовенства охватывали весь политический спектр. Начиная от ультраконсервативных черносотенных настроений и заканчивая радикальным социализмом или анархизмом и так далее.

— Кто же это были — сторонники анархизма или социализма среди священников?

— Христианский социализм мыслился очень широко. Он мог быть умеренным или более радикальным. Священники-социалисты для начала XX века не редкость. Другое дело, что черносотенцев среди них, конечно, было больше.

— А примеры священников-социалистов?

— А Введенский-то (Александр Иванович Введенский — один из лидеров обновленческого движения в России. — Ред.) откуда вышел? Это священник-обновленец, который имел вполне социалистические взгляды. Потом он вполне сориентировался на советскую власть. И вариант церковной реформы его вполне устраивал. Он стал сторонником такой реформы еще до революции 1917 года, а потом, в рамках обновленческого движения и опираясь на Советскую власть, пытался ее реализовать. Другое дело, что это не вышло, но планы и стремления были именно такие.

Лидер обновленцев А.Введенский

— Были ли политические силы, которые не хотели реформировать Церковь, вообще ее трогать?

— Проблема в том, что представления о необходимости изменять ситуацию в Церкви были у всех. Причем интересно, что, например, черносотенцы (Черносотенцы — собирательное название представителей крайне правых организаций в России в 1905–1917 гг., выступавших под лозунгами монархизма, великодержавного шовинизма и антисемитизма. — Ред.) до революции упрекали Церковь в том, что она недостаточно поддерживает самодержавие и что священникам надо активнее заниматься политикой, включаться в предвыборные кампании, свой духовный авторитет вложить в политическую борьбу. У черносотенцев отношения с духовенством складывались очень непросто. Скажем, если в период революции 1905–1907 годов часть духовенства к только что созданным черносотенным организациям отнеслась с некоторой симпатией, то потом очень быстро наступило охлаждение этих отношений.

— Из-за чего?

— Черносотенцы воспринимали Церковь лишь как политическую силу, они хотели от Церкви политической борьбы. Церковь, которая сперва видела в этих политических организациях своих верных сынов, быстро убедилась в том, что ее пытаются просто втравить в политику. Интересы Церкви для черносотенцев были, как правило, далеко не на первом плане.

— А что для них было на первом плане?

— Политическая борьба за сохранение самодержавия. Когда был создан парламент — за ликвидацию парламента.

— Так, может быть, в чем-то это было правильным? Монархия — условие полноценного влияния Церкви на общество.

— Изначально значительная часть духовенства симпатизировала им. Но потом оказалось, что кроме политики за ними ничего нет. И когда внутри самих черносотенных организаций возникает жесткая борьба, что делать Церкви в этой ситуации, кого из них поддерживать? К 1917 году черносотенные организации на бумаге были самыми многочисленными. Кадеты в свои самые лучшие годы насчитывали в своих рядах 70 000 человек, а черносотенцев в предреволюционной России было аж 400 000. На бумаге они были самые многочисленные, но на деле оказались совершенно бессильными, они просто распались. 

Беседовал Юрий Пущаев

Уроки семнадцатого

В издательстве Московской Патриархии выходит книга известного публициста и телеведущего Феликса Разумовского «1917: переворот? революция? смута? Голгофа!». Сам автор характеризует эту книгу, приуроченную к столетию революции, как «попытку православного осмысления истории русской катастрофы». Мы беседуем с Феликсом Вельевичем и о самой книге, и о том, что вызвало ее появление.

Надо отвечать

— В Вашей книге высказана ясная и четкая позиция по отношению к катаклизму 1917 года — Вы определяете его как «голгофу русского народа». Такая позиция у Вас появилась в процессе работы над книгой, или раньше?

— Позиция, конечно, появилась намного раньше. Я ведь уже более двадцати лет веду на телевидении, на канале «Культура», историческую программу «Кто мы?». Это программа о русской цивилизации, Русском мире и русской судьбе. Естественно, что сама тематика программы предопределила особое внимание к событиям 17-го года. Тема государства, тема национальной элиты, судьба русского крестьянства, интеллигенции, и так далее, и тому подобное — всё «упирается» в катастрофу начала ХХ века. Каждая тема высвечивала новую грань в истории 17-го года. И одновременно увеличивала объем информации. Причем, она, эта информация, во многом противоречила той исторической картине, которая была создана советскими идеологами и которая с небольшими поправками благополучно дожила до наших дней. История русской цивилизации потребовала «другой мысли и другой формулы». Катастрофу в христианской стране невозможно описать понятиями исторического материализма. Отсюда «голгофа»…

— А какова была Ваша авторская мотивация?

— Весной прошлого года мне пришла в голову мысль, что наша Православная Церковь, наше православное сообщество должны иметь по поводу 1917 года внятную историческую концепцию. А на её основе — аргументированную позицию. Ведь есть позиция коммунистов, есть позиция российских либералов. Кстати, эти позиции довольно схожи, прежде всего, приматом политических и экономических сторон общественной жизни. Для православного сознания это неприемлемо. Стало быть, этому нужно что-то противопоставить. Тем более приближалось 100-летие «русской революции», важный рубеж, время общественных обсуждений, дискуссий. Однако внятного, це ьного и, что немаловажно в наши дни, компактного изложения событий в православном ключе мне не попадалось. Собственно, это и было, наверное, моей «авторской мотивацией». Решив делать новую книгу, я отобрал три проекта, разработанные в разное время для программы «Кто мы?». Это «Преданная война» (Россия в Первой мировой войне), «Кровь на русской равнине» (история Гражданской войны) и «Русская голгофа» (история гонений на веру и Церковь Христову в ХХ веке).

— А зачем вообще Церкви нужно иметь свою позицию по вроде бы вполне посюстороннему, не духовному вопросу? Наверняка Вам такое говорили…

— Да, мне приходилось встречаться с мнением, что Церковь должна говорить только на религиозные темы, а по всем остальным вопросам никакой позиции ей иметь не следует. Но я с этим не согласен. Я убежден, что и у Церкви в целом, и у церковных людей должны быть ответы на самые важные вопросы современной русской жизни, в том числе и ответы на узловые моменты русской истории.

Почему это нужно? Да потому, что когда люди начинают размышлять о вере и обращаются к Церкви, то они обращаются к ней не только с сугубо духовными вопросами, но и с вопросами нравственными, культурными, социальными. Причем все эти вопросы либо напрямую, либо опосредованно затрагивают и духовную жизнь тоже. Но если мы, церковные люди, отказываемся отвечать на такие вопросы, если мы говорим, что никакой позиции тут не имеем, то мы неизбежно встаём на путь эскапизма, уклоняемся в самоизоляцию, в сектантство. Кстати, именно из этих соображений наша Церковь в 2000 году приняла Социальную концепцию. Тогда ведь тоже этот шаг кого-то мог смущать, но Церковь не должна ограничивать себя церковной оградой. Все, что имеет отношение к духовной жизни, может и должно быть церковным сознанием осмысленно и артикулировано.

Кроме того, не стоит забывать еще и вот о чем. В огне революции и Гражданской войны погибли почти все культурные и социальные институты русской жизни. Крестьянство, интеллигенция, русская научная школа, русское офицерство, торгово-промышленный класс… И когда к 1991 году большевистский проект истлел, оказалось, что из всего Русского мира осталась лишь Православная Церковь. И это накладывает на нас, православных русских людей, особую миссию. Мы не можем уклоняться от решения национальных проблем во всем их многообразии. В стране с исковерканным мировоззрением и разрушенными историческими традициями у нас возникает необходимость отвечать на многие вопросы, связанные с сегодняшним национальным бытием.

Личное и безличное

— Революция случилась сто лет назад — вроде бы достаточно большой срок, чтобы воспринимать ее отстраненно. Но почему-то не получается, наши современники весьма эмоционально относятся к случившемуся в 1917 году. Кто-то принимает, кто-то отвергает, кто-то за «красных», кто-то за «белых», но и те, и другие уверены, что это напрямую их затрагивает. В чем причина такого живого восприятия?

— Начну издалека. Дело в том, что на сегодняшней день никакой единой России не существует (увы!), а есть по крайней мере три разных мира внутри одной и той же страны. У этих миров настолько разное представление о самых важных вещах, что практически невозможен даже нормальный диалог.

Один мир — это тот, который попытались построить победители 1917 года, то есть большевики. В его основе лежит идея, что все прежнее, историческое, никуда не годится и его нужно разрушить — «до основания». Выбросить на свалку истории, чтобы «затем» создать новый мир — гармоничный и прекрасный. И хотя через 70 лет в этом новом мире никто не захотел жить, и де-юре большевистский проект завершился, у него по-прежнему много сторонников, причем вовсе не только среди людей старшего поколения.

Другой мир возник в 1991 году, его обычно называет либерализмом, но, по-моему, более точное название — ельцинский большевизм. Потому что большевизм — это ведь не синоним марксизма, материализма и так далее. Все это лишь внешние оболочки, а суть — в презрении к прошлому, в горделивом убеждении, что клячу истории можно поднять на дыбы… Что все решает власть, которая в отличие от темного народа знает «как надо», и потому власть имеет полное право железной рукой гнать этот темный народ в светлое будущее, не считаясь ни с какими жертвами. Вот что главное. А предлагаемое в качестве «единственно верного учения» — марксизм, национал-большевизм, либерализм и демократия — это уже детали. Мир ельцинского большевизма сейчас, после вакханалии лихих 90-х, потерял господствующие позиции, но у него тоже немало сторонников.

Миры ленинского большевизма и большевизма ельцинского друг другу враждебны, они политические конкуренты, но, тем не менее, у них немало общего.

И, наконец, есть мир исторической России — то, что мы называем «Русским миром». Я понимаю, насколько этот термин сейчас скандализирован, какие чудовищные карикатуры на него рисуют в отечественных и тем более в зарубежных СМИ, но давайте все-таки под Русским миром понимать то, о чем говорит Святейший Патриарх Кирилл — то есть те базовые ценности, которые сформировали русское самосознание. Православная вера, вытекающие из нее нравственные принципы, образцы отношений со своими и с чужими, с природой, с русской землей… Тут сразу нужно оговориться, чтобы не было кривотолков. Нельзя ставить знак равенства между Русским миром и дореволюционной Россией — ее жизнь была очень противоречивой, в ней было много несовместимого с Русским миром. И уж, конечно, Русский мир нельзя отождествлять с политической идеологией, с идеей загнать всех русских в единое государство.

Так вот, любая разновидность большевизма (будь то ленинская или ельцинская) ставила своей целью уничтожить Русский мир. Уничтожить веру, понятия, традиции, память. По части разрушения большевизм отличается редким упорством и безоглядностью. Тем не менее, разрушить Русский мир целиком и полностью не удалось, более того, это живое духовно-культурное явление имеет удивительную способность — восставать и возрождаться. После всех катаклизмов ХХ и начала ХХI века в современной России немало людей, которые чувствуют и дорожат своей связью с исторической Россией, с ее судьбой, с ее землей.

Так вот, катастрофа 1917 года — это водораздел, это точка разделения всех трех миров. А, следовательно, трёх разных мировоззрений, идеалов и целеполаганий. Каждый житель России вольно или невольно ассоциирует себя с одним из этих трех миров. Поэтому отношение к 1917 году для нас не только история, в первую очередь, это символ мировоззренческого выбора, пробный камень национальной идентичности. А значит, восприятие 1917 года у нас может быть каким угодно, но только не формальным и холодно-отстраненным.

Без середины

— Говоря о случившемся в 1917 году, часто употребляют слово «катастрофа». Но давайте уточним, в чем именно заключалась эта катастрофа. Тут ведь есть разные мнения. Одни говорят, что главная беда — это пролившиеся реки крови, это озверение народа. Другие акцентируются на разрушении культуры, на варваризации общества. Третьи считают, что корень зла — это ликвидация самого института русской православной монархии как единственно органичной для русского народа формы государственного устройства. А как думаете Вы?

— В каждой из озвученных позиций есть доля истины, но лично мне ближе вторая, то есть это была прежде всего культурная катастрофа. А ее основная причина — глубочайший духовный кризис. Остальное — суть следствия и внешние проявления. К числу внешних проявлений относится серия государственных переворотов. Это политика, она всегда отражает то, что происходит в культуре (но не наоборот).

Февраль 17 года — первый шаг к катастрофе, первый переворот. По расчётам его вдохновителей и организаторов предполагалась смена носителя верховной власти и некоторые уступки либеральным общественным деятелям. Замышлялся типичный дворцовый переворот… А вышло нечто иное. Вмешались заводчики русской Смуты, строители «царства социализма», — деятели русских революционных партий. И крестьянство вмешалось, отвернувшееся и от России и от монархии. В результате Россия в одночасье лишилась верховной власти. Впрочем, не только верховной, отменялась власть как таковая, вся система права в стране. И Россия семимильными шагами стала погружаться в хаос и Смуту. О духовной сути этого специфически русского кризиса написал поэт Максимилиан Волошин:

«…Сквозь пустоту державной воли,

Когда-то собранной Петром,

Вся нежить хлынула в сей дом

И на зияющем престоле,

Над зыбким мороком болот

Бесовский правит хоровод».

В столь «благоприятной» обстановке большевики совершают очередной переворот и меняют расстановку политических сил в Петрограде. Уже в сталинские времена этот большевистский Октябрьский переворот станут называть «Великой Октябрьской социалистической революцией». Но это обычная пропагандистская ложь. Что же касается социалистической революции — то ее устроят уже потом, когда появится ЧК, когда заработает адская машина террора. Но сначала Россию перевернет и обрушит Смута или по-иному Гражданская война, на которую крепко рассчитывал товарищ Ленин. Эту цель Ленин поставил ещё в 1914 году, в самом начале Первой мировой войны. Его знаменитый лозунг «превратим войну империалистическую в войну гражданскую» — это помимо всего прочего еще и прямой призыв к национальной измене, свидетельство ленинского отщепенства. Для европейской страны подобные факты несовместимы с публичной политикой вообще, и с революционной деятельностью в частности. Но русская Смута покрывает всё, даже предательство.

Срываясь в Смуту, русский человек всё и вся расточает, от всего отрекается. Это — род национальной болезни, форма кризиса, пробуждающего и развязывающего тёмные страсти и низменные инстинкты. Большевики умело воспользовались разрушительной энергией смуты. Они подлили масла в огонь и спровоцировали грандиозную катастрофу.

В результате возникло государство «нового типа», опиравшееся на богоборческую якобы спасительную идею «революционного обновления» и систему государственного террора. И тогда (только тогда!) вскоре после Октября 17-го началась революция, которая как всегда в России осуществлялась сверху, силой государственной власти.

В ходе большевистской революции Русский мир чрезвычайно упростился. Это была сознательная и последовательная политика — «перековать» русского человека. Главный метод — насильственное упрощение. Уничтожалось всё, что относилось к «ненужной сложности». Советский человек и советская культура отличались опасной, нежизнеспособной упрощенностью. Плоды этого культурного одичания мы пожинаем до сих пор.

— А в чем, по-Вашему, неправы те, кто видит главную беду 1917 года в уничтожении православной монархии?

— Наверное, в том, что к 1917 году никакой православной монархии в России уже, по сути, не было — если под православной монархией понимать тот идеал симфонии светской и духовной властей, что был сформулирован еще в византийские времена. Не только среди политической элиты, не только среди образованного слоя, но даже и среди крестьян уже мало кто воспринимал Государя как помазанника Божия и готов был сохранять ему верность. Идеал православной монархии воспринимался как исторический пережиток, причем не только в 1917 году. Процесс начался гораздо раньше, по меньшей мере со второй половины XIX века. Либеральные, т.н. Великие реформы императора Александра II значительно ускорили распад и монархической и религиозной идеи народа. Не случайно же в феврале-марте 1917 года ни одно сословие не выступило в защиту монархии — включая и Церковь. Голоса отдельных личностей в общем восторженном хоре были не слышны.

Но это — лишь одна сторона правды. Другая же сторона — что русская монархия, русский Царь действительно были последней и единственной скрепой исторической России. Не стало Царя — и оказалось, что все дозволено. Смута вышла из берегов, и Русский мир покатился под откос.

— А что Вы думаете о том, что самодержавие — это наиболее органичный для русского народа формат государственного устройства?

— Да, в этом есть своя правда. Политический строй, основанный на концентрации верховной власти в одних руках и на доверии общества государю — это традиция, берущая начало от первого государя Всея Руси Ивана III. Для России это действительно необходимое условие существования.

— А почему?

— Объяснение этого феномена достаточно сложное. Тут надо говорить о самой основе русской цивилизации, то есть о типе русской духовности.

Если представить духовность как некое пространство, то его срединная часть, связанная с несовершенным земным существованием, не очень интересует русского человека. Нам дороже и ближе понятия абсолютные, всеобъемлющие, вершинные. Вопрос смысла бытия — зачем, как и почему — для русского человека центральный. Мы устремлены к небу или — в прямо противоположном направлении. Как говорил Николай Бердяев, «из нас, как из дерева — и дубина, и икона». Это потому, что в духовной сфере ошибки и соблазны гораздо опаснее, чем в области земных понятий и установлений. Русская религиозность может принимать самые разные, подчас крайне разрушительные формы. Большевизм, между прочим, это тоже одна из форм нашей религиозности.

Между тем вопросы устроения земного мира, сохранения культуры не то чтобы вообще выпадают из нашего поля зрения, но все-таки это вопросы второстепенные. Отсюда отношение к государственности и земной власти. Эти заботы русский человек охотно делегирует самодержцу (или авторитарному правителю), тем более осознавая его власть как санкционированную свыше.

И в этом есть как свои плюсы, так и свои минусы. Если страна переживает духовный подъём, то и вопросы насущные — политические и социальные — разрешаются мирно и благополучно. Рядом с носителем верховной власти обязательно оказываются люди особых духовных дарований, люди почитаемые народом, которые определяют то что называется «духом правления». Этого бывает достаточно, чтобы удержать власть от большинства неверные решения. Но совсем другая история начинается в пору духовного оскудения. Тут и кризис святости, и кризис всего и вся. И, как следствие, – кризис власти. Вот тогда Россию сотрясает очередная Смута — тяжелейшая эпоха лавинообразного распада и разложения. В этом, несомненно, недостаток централизованного монархического правления.

Была ли альтернатива

— История, конечно, не знает сослагательного наклонения, но все-таки можно ли было предотвратить гибель русской монархии?

— Мне представляется, что православное сознание не должно допускать фатализма в рассуждениях. Я убежден, что в любую минуту до 2 марта 1917-го года можно было опомниться, прийти в себя и изменить вектор развития. Несмотря на все копившиеся десятилетиями проблемы.

Но сразу подчеркну, что такую монархию, какой она была к 1917 году, сохранить было абсолютно невозможно. Единственное, что имело бы какой-то шанс — это военная диктатура, что-то вроде генерала Врангеля в белом Крыму и при нем дееспособное правительство из умных бюрократов и вменяемых представителей общественности. В таком варианте проявление твердой воли к сохранению централизованной власти гипотетически могло иметь место.

Проблема в том, что эту твердую волю должен был проявить именно государь Николай II, а он по типу своей личности на такое был совершенно неспособен. Всем своим обликом: характером, типом поведения Николай II просто провоцировал первых лиц государства предать его. Чтобы предотвратить предательство, ему нужно было изменить свою природу, сделаться другим человеком. Мне это как-то сложно представить. Исполнять роль диктатора он органически был неспособен.

Чисто теоретически, конечно, государь мог назначить диктатора, пойти примерно по тому пути, по которому пошел в 1905 году, выдвинув фигуру Столыпина. Между прочим, когда Столыпин стал сначала министром внутренних дел, а потом очень скоро председателем совета министров, он был совершенно неизвестным человеком, одним из губернаторов. Значит, можно в принципе принимать такие решения. То, что мы сейчас, вглядываясь в Россию 1917 года, не видим такой фигуры, ничего не значит. Наверняка такого человека можно было найти.

Собственно, такая военная диктатура была единственным гипотетически возможным путем. Безусловно, тут должно было быть сочетание достаточно жестких мер с очень внятным объяснением политики. Ведь Столыпин обезоружил всю антигосударственную общественность своими внятными объяснениями, что он делает и в чем состоит главная опасность. В этом ему надо отдать должное.

Вот и в 1917 году, кто бы ни оказался в роли назначенного диктатора, он должен был бы не просто отправить в отставку тех генералов, арестовать тех чиновников, но и разговаривать с обществом, внятно и четко объяснить людям: «Ребята, никакой катастрофы не происходит, мы выигрываем войну, нужно продержаться всего несколько месяцев. В стране есть масса проблем, и мы будем их решать, но нет голода — в отличие от Германии, кстати! — у нас достаточно внутренних ресурсов. А те ужасы, которые вам представляются — это продукт вашего же воображения, вы сами загнали себя в такое состояние».

Но не надо обольщаться: даже найдись такой человек, идеальный диктатор — все равно дело не пошло бы как по маслу. Накопились огромные социальные проблемы, накопилось огромное недоверие общества к власти, и в одночасье все это было бы не решить. Вообще, корень всех этих проблем — неудачная вестернизация России, то есть результат как минимум двухсот лет крайне противоречивого и во многом ущербного развития. Поэтому огромный вопрос: удалось бы преодолеть эту чудовищную инерцию? Вероятность не нулевая, но вовсе не стопроцентная.

Мечта о гибриде

Когда били колокола. Загорск. 1930 г. Фото М. М. Пришвина

— Сегодня часто звучит мысль, что лучше для сохранения мира в нашем российском обществе лучше не давать однозначных оценок революции 1917 года: такие оценки могут настроить одних против других. И, как следствие из этого, говорят, что и Русская Православная Церковь не должна высказывать четкую позицию насчет 1917 года, не должна примыкать ни к одной из сторон. Что Вы об этом думаете?

— Думаю, что эта позиция лукавая. Высказывают ее чаще всего политики и высказывают не потому, что стремятся к истине, а с целью добиться своих политических целей, воздействовать на общество в нужном им направлении. Да, это произносится вроде бы с благой целью: чтобы не вносить в общество раскол, чтобы примирить людей разных взглядов: мол, и нашим, и вашим, и никому не обидно. «Ребята, давайте жить дружно», как говорил персонаж известного мультфильма.

Но это не получится. Во-первых, разделений в обществе и без того множество, и надежда смягчить их путем забалтывания темы 1917 года весьма наивна. Во-вторых, такое забалтывание попросту опасно, потому что мешает нам разобраться, что же именно произошло с нашей страной, с нашим народом. А не поняв своего прошлого, мы лишаемся и будущего. Потому что без такого ясного, четкого понимания мы не сможем возродить свою идентичность, сформировать представление о том, каковы наши ценности, к чему нам следует стремиться, а чего избегать, какие средства допустимы, а какие нет. Других способов собрать, соединить наше пространство и людей, живущих на этом пространстве, не существует.

— Также сейчас часто говорят, что поскольку было нечто хорошее в дореволюционной России, было нечто хорошее в сталинском периоде, было нечто хорошее в брежневском — так давайте возьмем оттуда, оттуда и оттуда самое лучшее, соединим — и будет нам счастье. Что думаете насчет такого политического гибрида?

— Это центральный вопрос, потому что, по сути, это вопрос о том, существует ли истина. Призывы найти свою правду и там, и там — это мировоззренческая шизофрения. Потому что и ленинско-сталинский большевизм, и большевизм ельцинский, и Русский мир — это диаметрально противоположные взгляды на национальную судьбу. Их невозможно совместить.

— Так речь же не об Истине с большой буквы, а о чисто прагматическом желании поиметь пользу от разных социальных систем, выбрав из каждой позитив и выкинув негатив.

— Все так называемые «позитивные моменты» жестко встроены и детерминированы той или иной системой. Все это неотъемлемые части целого. Скажем, социальная защищенность брежневского периода была бы невозможна без предшествующей ей сталинской индустриализации со всеми ее репрессиями. Идея всеобщего служения, взятая из русской старины, когда государь служит русскому народу, а дворянство служит государю — она невозможна вне православной веры, вне православного мировосприятия. Сталинская индустриализация невозможна без предшествующего красного террора и без конфронтации со всем остальным миром во имя идеи мировой революции. Поэтому выбрать что-то одно «хорошее», отказываясь от другого «нехорошего» — безнадежная затея. Выбранные части не приживутся друг к другу и не смогут существовать без того, чем пренебрегли, делая выбор. Словом, это как в «Женитьбе» Гоголя: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича…»

Так что предлагаемый гибрид был бы полностью нежизнеспособен.

— Есть расхожая фраза: «История учит только тому, что ничему не учит». Но все-таки, как думаете, какой урок можно извлечь из случившегося в 1917 году нам, современным людям?

— Мне кажется, правильнее говорить не об уроках, в школьном смысле этого слова, как об усвоении некой информации, а о выводах, причем не только интеллектуальных, но и нравственных, и духовных. Прежде всего нужно понять, почему рухнула историческая Россия. У Бунина в «Окаянных днях» есть удивительной точности слова: «Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, — всю эту мощь, сложность, богатство, счастье…» Вот это первый вывод: что нельзя жить — и не ценить, не понимать своего Отечества. Как говорится, что имеем, не храним, потерявши плачем.

Второй вывод — это ясный ответ на классический русский вопрос: «кто виноват?». Так вот, в наших проблемах виноваты мы сами. Не какие-то внешние темные силы, которые «нас злобно гнетут», а сам народ, все его слои. И тогда, и сейчас. В 1917 году не было ни одного сословия, которое целиком встало бы на защиту Русского мира. Отдельные люди были, и немало, но вот сказать, что русское крестьянство, или купечество, или русское офицерство, или даже русское духовенство встало плечом к плечу — так сказать нельзя. Николай II абсолютно точно написал в своем дневнике: «кругом измена, трусость и обман».

А причина этой всеобщей измены — своему долгу, своему национальному призванию, своей земле — еще и в том, что политическая элита и простой народ совершенно не понимали друг друга. Образованный слой и русское крестьянство совершенно по-разному смотрели на жизнь. Здесь особая вина конечно элиты, как правящего слоя: ведь именно эти люди принимали судьбоносные решения, определяли стратегию развития страны. В 17-ом году именно они ввергли страну в катастрофу. Образно говоря, они разожгли костер на торфяном болоте, где и без того уже тлели глубинные слои. И полыхнуло.

И отсюда же следует третий вывод, уже сугубо практический и насущный. Для народа — не поддаваться соблазнам утопических идей, иначе говоря «не сотвори себе кумира». А для властной элиты — понимать народ, жить с народом одной жизнью и не доводить его до состояния, когда пожар Смуты становится неминуем.

Беседовал Виталий Каплан  

Другой 1917-й

Были ли реальные альтернативы революции 100 лет назад?

Можно ли было не допустить революцию? В какой момент она стала уже совершенно неизбежной? А если удалось бы ее не допустить, то что было бы дальше? Насколько отличался бы такой мир от нашей реальности? По просьбе «Фомы» историки и публицисты, занимавшиеся тем периодом, пытаются представить, мог бы 1917-й год в России пройти по-другому.

Владимир Лавров, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института российской истории РАН

Две альтернативы 1917 году

Точку невозврата Россия прошла 1 марта 1881 года. В этот день утром император Александр II подписал указы о создании двух частично избираемых представительных органов власти с совещательными полномочиями (Государственного Совета и Особой комиссии). При этом император сказал, что сделал шаг к конституции.

До конституции, конечно, предстоял еще длинный путь. Но на первый шаг выдающийся император решился и намеревался двигаться в этом направлении. То есть формирование представительного общественного строя, соответствующего буржуазно-рыночной экономике, было начато сверху законной властью, что является самым безболезненным и плодотворным вариантом. Наступал новый этап в развитии реально происходящей буржуазной революции с демократической перспективой, которую император начал в 1861 году отменой крепостного права, затем созданием независимого суда, развитием местного самоуправления, ограничением цензуры и др.

Однако днем 1 марта 1881 года император был убит народовольцами, стремившимися спровоцировать социалистическую революцию. А новый император Александр III под давлением своего учителя К. П. Победоносцева не опубликовал уже подписанные указы, то есть они не вступили в силу.

Теоретически историческое время не было потеряно до конца ХIХ и, возможно, еще до начала первой русской революции — 9 января 1905 года. Однако и император Николай II до октября 1905 года находился под влиянием своего учителя Победоносцева, а главное — ни Александр III, ни Николай II не считали, что Россия, как и другие европейские страны, должна пойти по пути буржуазно-демократического развития. Александр III и Николай II были достойными и искренне верующими людьми, но они не очень-то даже задумывались о такой перспективе. И Государство Российское шло к катастрофе, это даже чувствовалось в общественной атмосфере многими современниками в конце ХIХ — начале ХХ веков.

Альтернативой революциям 1917 года было жесткое подавление Февральской революции. После такого подавления страна оказалась бы в числе победителей в Первой мировой войне, получила бы Константинополь, Босфор и Дарданеллы в соответствии с договорами с Великобританией и Францией, продолжилось бы успешное экономическое развитие России. В целом она стала бы самой мощной военно-экономической державой в мире. Не было бы ни красного террора, ни ГУЛАГа, ни насильственной коллективизации, и, вполне возможно, мощной России удалось бы предотвратить Вторую мировую войну.

Но для этого главе государства требовалось проявить предельную решительность, взять на себя всю ответственность за кровавое усмирение в Петрограде, а не посылать с карательной экспедицией генерала Н. И. Иванова (он просаботирует приказ государя). Император Николай II по своим личностным качествам не был способен справиться с Февральской революцией, а был способен сам стать страстотерпцем, святым.

Ярослав Леонтьев, доктор исторических наук

Перемены были неизбежны. Но какие?

Альтернатива есть всегда. Но боюсь, что после 10 февраля 1917 года ее уже не было. В этот день председатель Государственной Думы Михаил Родзянко в последний раз побывал у Николая II в Царском Селе со своим «всеподданнейшим докладом». В частности, он сказал: «Уже многое испорчено в корне и непоправимо, если бы даже к делу управления были привлечены гении. Но, тем не менее, смена лиц и не только лиц, а и всей системы управления, является совершенно настоятельной и неотложной мерой… Правительство все ширит пропасть между собой и народным представительством. Министры всячески устраняют возможность узнать Государю истинную правду…». Напоследок между ним и Николаем II состоялся такой диалог: «Ваше Величество, я ухожу в полном убеждении, что это мой последний доклад Вам». — «Почему?» — «Я полтора часа Вам докладываю и по всему вижу, что Вас повели на самый опасный путь… Вы хотите распустить Думу, я уже тогда не председатель, и к вам больше не приеду. Что еще хуже, я вас предупреждаю, я убежден, что не пройдет трех недель, как вспыхнет такая революция, которая сметет Вас, и Вы уже не будете царствовать». — «Откуда Вы это берете?» — «Из всех обстоятельств, как они складываются. Нельзя так шутить с народным самолюбием, с народной волей, с народным самосознанием, как шутят те лица, которых вы ставите. Нельзя ставить во главу угла всяких Распутиных. Вы, государь, пожнете, то, что посеяли». — «Ну, Бог даст». — «Бог ничего не даст, Вы и Ваше правительство все испортили, революция неминуема».

Михаил Владимирович Родзянко не был пророком, просто он знал о существовании заговора с участием думцев и генералов, которые ждали лишь отъезда царя из столицы в Ставку, где и планировали совершить дворцовый переворот. Но он, скорее всего, по личному убеждению, пытался дать императору последний шанс. Возможно, это и было одной из альтернатив: решающие перемены в правительстве, примирение царя с Думой, освобождение арестованных общественников — и уличный пар был бы выпущен патриотическими манифестациями вместо беспорядков. Но Николай II так не мог, разумеется, поступить, потому что иначе ему пришлось бы переступить через самого себя. Потом он довольно неожиданно уехал в Могилев 22 февраля, буквально накануне начала уличных выступлений в честь международного женского дня по старому стилю. Нарочно не придумаешь!

Не исключено, что решительные меры в соединении с четкой координацией со стороны самого царя еще могли спасти сложившееся положение. Увы, самодержец был слеп. Даже 27 февраля, получив от Родзянко телеграмму: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано… Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца», — Николай II сказал министру двора Фредериксу: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать».

Так что детерминированной была не сама катастрофа и гибель монархии, а перемены в управлении страной и армией, с участием Николая II или при отстранении оного, и не исключено, что политэмигранту Ульянову и дальше пришлось бы развлекать швейцарскую левую молодежь байками о грядущей лет этак через «дцать» социальной революции. Ведь на поверку «вождь мирового пролетариата» тоже не был в курсе готовящегося переворота. В отличие от генерала Алексеева, фильтровавшего, как полагают историки, поступавшие в Ставку телеграммы. В итоге произошло то, что произошло.

Генерал Дубенский с грустью отметил, что царь отрекся от престола, «как сдал эскадрон». Вот и записи в дневнике Николая II говорят сами за себя. В роковое 2 марта: «…В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!». А уже на другой день: «Спал долго и крепко… Читал много о Юлии Цезаре… В Петрограде беспорядки прекратились — лишь бы так продолжалось дальше». Не было бессонницы и на другой день. Думаю, что тут проявились не железная выдержка и не цинизм, а, наоборот, великопостное смирение, упование на Провидение Господне и соразмерение отречения с покаянием, мол, так угодно Богу и Родине.

Феликс Разумовский, ведущий авторской программы «Кто мы?» на телеканале «Культура»

Желание Смуты

«…Россия на краю пропасти. Каждая минута дорога. Все это чувствуют и задают вопросы: что делать? Ответа нет». Эта запись появилась в записной книжке историка Ключевского весной 1898 года. Ещё не было войны, ни Русско-японской, ни тем более Первой мировой, ещё не было Государственной думы, Распутина, запасных полков Петроградского гарнизона. И большевиков как таковых тоже не было. А проблемы, угрожающие бытию России, как видим, уже были.

Но «что делать» действительно никто не знал, Ключевский прав. Феноменальная неадекватность российской элиты составляла главную, причем принципиально неразрешимую проблему. Либеральная бюрократия упорно продвигала страну навстречу политическому краху. А либеральная общественность пыталась ускорить этот процесс. На последнем этапе к паралитикам власти присоединились эпилептики революции. О том, что первые и вторые суть близкие родственники, что русский либерал взрастил русского революционера, написал Достоевский в романе «Бесы». Его пророчество о русской революции сбылось. Стало быть, уже в 1871 году было ясно, что дело идет к худу. И впоследствии, вплоть до самого обвала русская литература продолжала ставить русской жизни безошибочный диагноз. «Главное — перевернуть жизнь, а все остальное — не нужно», — эти слова одного из героев рассказа Чехова «Невеста» (1903) выражают общее катастрофическое настроение времени.

К 1917 году это настроение пронизало не только общество, оно распространились на весь правящий слой, всю элиту, придворные круги. Все привыкли жить в атмосфере презрения к русской власти. И к русской жизни, якобы испоганенной этой властью. И потому в решающий момент никто не двинулся с места, никто не попытался исполнить свой долг, свои прямые обязанности — обуздать беззаконных похитителей власти. Историческая Россия сдалась без борьбы, «слиняла в три дня».

И тогда открылась главная опасность, главная угроза, тяжелейшая и застарелая болезнь русской цивилизации — Смута. Февральский переворот, устранение державного лица разрушили последнюю преграду, оберегавшую русскую жизнь от лавинообразного распада и разложения. Начались массовые убийства офицеров, погромы дворянских усадеб, церквей и монастырей. Теперь страну невозможно узнать. В одночасье отменены красота и человечность русской жизни. Точнее сказать, не отменены, а вытеснены, заслонены злобой, яростью и кровью. Это то, к чему с начала войны призывал и о чем мечтал русский политэмигрант Ленин: «Превратить войну империалистическую в войну гражданскую».

Теоретически предвидеть подобное развитие событий было возможно. Разрушительная энергия Смуты копилась давно, задолго до катастрофы 1917 года. Точкой невозврата стали, очевидно, либеральные реформы 1860-х годов. Эти реформы обострили все русские противоречия, завершили культурный раскол нации и поколебали основу — культурно-нравственную систему страны. Такой ценой внедрялся либеральный проект. Нечто принципиально иное, благотворное и оздоравливающее, то есть проект национальный, в ту пору было просто-напросто «некем взять». Кстати, и сегодня тоже — «некем».

Дмитрий Володихин, доктор исторических наук

Альтернатива была

Я не думаю, что катастрофа 1917 года — а я рассматриваю ее «слитно», то есть Февраль и Октябрь как две стадии одного явления, — явление, абсолютно детерминированное всем ходом развития нашей страны. Более того, я совершенно уверен, во-первых, в том, что у России могло быть иное, не столь несчастливое и не столь кровавое будущее, если бы она счастливо преодолела кризис 1917 года; и, во-вторых, в том, что этот кризис превратился в катастрофу в очень значительной степени под действием внешних факторов, а не внутренних.

Да, у России на тот момент была чрезвычайно развращенная, бездеятельная и необыкновенно самоуверенная политическая элита, в составе которой не так-то просто отыскать человека дела, энергичного «специалиста», но с избытком хватало корыстолюбцев, утопистов, пустых прожектеров, политических радикалов, бездумно верующих в свои разрушительные идеалы. Думается, резкая смена состава политической элиты, совершенная «сверху», то есть своего рода «очищение», инициированное самим монархом, могла бы оздоровить ситуацию и дать России хороший шанс избежать социального катаклизма. Кое-что в этом направлении делалось. Однако условия войны, а также подрывные действия наших оппонентов по мировому вооруженному противостоянию ускорили процессы распада, слома, сделали ситуацию более хрупкой, а механизмы власти менее резистентными.

«Верхи» элементарно не успели… Но неправильно было бы сваливать на них вину за свершившуюся катастрофу: они хотя бы честно боролись с нарастающим валом проблем, стремясь затормозить его развитие в опасную сторону.

Выход России из войны в стане победителей, да еще при сохранении монархии и сильной Церкви, мог бы привести экономическое состояние страны на принципиально иной, более высокий уровень, а ее благотворное влияние на мироустройство сделалось бы препятствием к падению цивилизации в новую мировую войну.    

Драма 1917 года имеет глубокие духовные причины

Утрата духовных ориентиров и отступление от традиционного уклада жизни – одни из главных причин революции 1917 года и последовавших за ней драматических событий.

В этом году исполняется 100 лет событиям, имевшим начало в 1917 году. Мы не ставим перед собою цель подвести некую черту под этим периодом и дать окончательную интерпретацию тому, что произошло в минувшем столетии. Но мы обязаны открыто говорить о том, что послужило причиной тех или иных событий и какими последствиями они обернулись для народов исторической Руси. 

Минувшее столетие было омрачено революциями и смутами, приведшими к захвату власти радикальными политическими силами, братоубийственной гражданской войной, социальным и политическим разобщением народа, репрессиями в отношении отдельных лиц, социальных групп, сословий и народов, что привело к страданиям людей и многочисленным жертвам.

Что послужило причиной произошедших в нашей стране великих потрясений?

Конечно, было бы наивно считать, что обе революции 1917 года — и февральская, и октябрьская — произошли на пустом месте и совершенно спонтанно, как наивно было бы думать, что именно с 1917 года начались все беды века XX-го. Разумеется, причины указанных событий кроются в более глубоких исторических пластах. Ученые сейчас рассказали бы о накопившихся за предыдущие десятилетия противоречиях, о росте социального напряжения, о расслоении общества и социальном неравенстве, об экономических и внешнеполитических предпосылках.

Но у всякого значительного явления в истории всегда есть две причины: внешняя и внутренняя. Первая устанавливается путем научной работы: ученые собирают факты, разбирают причинно-следственные связи между ними и выводят закономерности. Внутренние же причины лежат в области духовной жизни.

События 1917 года и последовавшие за ними драматические деяния имеют глубокие духовные причины. Коренной слом традиционного уклада жизни — и я сейчас говорю, конечно, не о типе хозяйствования или политической модели, а о духовно-культурном самосознании народа — стал возможен только потому, что из повседневной жизни людей и, в первую очередь, тех, кто принадлежал к элите, ушло нечто очень важное. Несмотря на внешнее благополучие и благолепие, научные и культурные достижения, в жизни людей все меньше места оставалось для живой и искренней веры в Бога, понимания исключительной важности ценностей, принадлежащих духовной и нравственной традиции.

Почему мы называем произошедшие в XX веке события трагедией для нашего народа?

Мы говорим о нападках и репрессиях, которым подверглись верующие в тех странах, где к власти пришли атеистические режимы, о гонениях на Русскую Церковь, о разрушении храмов, о глумлении над святынями, над религиозными чувствами и убеждениями людей, об убийстве множества верующих и заключении их на длительные сроки в тюрьмы и концентрационные лагеря. И говорим, конечно, о страданиях не только верующих, но и всех невинно пострадавших, вне зависимости от их религиозных взглядов или национальности.

В то время власть грубо попыталась вытравить веру из жизни народа. Но насилие «не живет одно и не способно жить одно: оно непременно сплетено с ложью. Между ними самая родственная, самая глубокая природная связь».

Главная трагедия народа заключалась в том, что, одурманенный сомнительными популистскими идеями, он позволил оболгать национальную историческую память, надругаться над своей традицией, веками создававшейся усилиями предков, позволил разделить себя на враждующие лагеря и поставить политические и социальные различия выше национального единства и культурной общности.

Оглядываясь сегодня на события тех лет, когда за исповедание веры в Бога можно было поплатиться собственной жизнью, мы можем с уверенностью сказать, что Господь по великой Своей милости даже самые чудовищные преступления обратил ко благу. Подвиг новомучеников и исповедников Церкви Русской, кровью засвидетельствовавших верность Христу и Божественной правде, стал той духовной основой, благодаря которой возродилась вера в наших странах.

Юбилейный Архиерейский Собор, состоявшийся в августе 2000 года, принял решение прославить для общецерковного почитания в лике святых новомучеников и исповедников более 1200 угодников. На сегодня в Собор новомучеников и исповедников Церкви Русской включены имена более 1760 пострадавших за православную веру. Но важно не столько вписать имена подвижников в святцы, сколько научиться чтить их память, изучать их наследие, воспитывать подрастающее поколение в уважении к их подвигу. 

Революционные испытания стали моментом истины для многих, но особенно для тех, кто некогда посвятил себя Богу. Кто-то отпал, не выдержав натиска гонений, но многие в этом горниле искушений обрели ту полноту веры и готовность идти ради Христа на смерть, какой раньше не имели. Несмотря на тягостное ожидание закрытия храмов, монастырей, выселения братии и сестер, внутри самой Церкви жила непоколебимая вера в то, что эти гонения — временное испытание, которое пройдет, и через него Церковь станет крепче, сильнее и здоровее.

Промыслительно, что Церковь вошла в период гонений, будучи укрепленной молитвой Поместного Собора 1917-1918 гг., одним из важных деяний которого стало восстановление Патриаршества и избрание святителя Тихона на московский Патриарший престол.

Избрание святителя Тихона Патриархом определило для него исповеднический венец, а Церкви в тяжелую годину испытаний дало мудрого пастыря, готового в нужный момент проявлять твердость, решительность и принципиальность в отстаивании церковной правды. Личность нового Патриарха не у всех находила понимание: кто-то считал его чрезмерно либеральным, кто-то, наоборот, упрекал святителя в консерватизме и отсутствии гибкости. Но Святейший Тихон не пытался кому-либо угодить. Он твердо свидетельствовал истину Божию. Уверен, что в том числе и его усердными молитвами пред Престолом Божиим наша Церковь и народ смогли себя сохранить.

Гонения на верующих и репрессии против значительной части народа также привели к исходу или изгнанию многих людей за пределы России. Многие сыны и дочери нашего Отечества были вынуждены покинуть родные места и осесть на чужбине.

И все же эти внешние изменения и идеологические установки не разрушили нравственное чувство народа, которое было сформировано христианскими ценностями и принципами. 

Несмотря на последовательное отрицание христианства и других традиционных религий, в советский период в том или ином виде сохранилась связь этических ориентиров и образа жизни с богооткровенными нравственными идеалами, веками закреплявшимися в нашем народе. 

Опыт потрясений ХХ века показал необходимость осознания политическими, общественными силами и их лидерами ответственности за последствия своих действий, какими бы благими намерениями они ни были обоснованы. В основе любых преобразований должно лежать стремление к консолидации, а не к разобщению и розни по общественным, политическим или иным мотивам.

Русская Православная Церковь является единственным социальным институтом, не терявшим преемственности на всем протяжении истории стран ее канонической ответственности: дореволюционной истории во всем многообразии ее эпох, советской и постсоветской истории. Причина тому — Богочеловеческая природа Церкви, соединение вечного с временным, видимого с невидимым, небесного с земным. В историческом бытии это проявляется в особой миссии Церкви, помогая ей взглянуть на сиюминутные проблемы с той дистанции, которую определяют ее Богочеловеческая природа, ее сопричастность вечности. Именно этот угол зрения и дает Церкви возможность служить примирению людей и сохранению мира.

Милостью Божией преодолев трагические испытания века XX-го, наша Церковь и народ вошли в XXI столетие обновленными и умудренными опытом. Мы призваны усвоить уроки минувшего века, ибо, как справедливо было сказано, без живого желания понять собственное прошлое, у народа не может быть осмысленного пути в будущее. И главный урок, который должен быть вынесен нами из опыта минувшего века, заключается в том, что нельзя строить жизнь человека и общества без Бога. Подобное общество — это, по слову Священного Писания, дом, построенный на песке, падение которого — падение великое (Мф. 7:26–27).

Обращая внимание на пагубность общественных разделений, вносящих смуту и раздор в умы и души людей, призывая всех к миру, согласию и братской любви, Церковь неустанно свидетельствует о важности сохранения национальной исторической памяти и исторической преемственности, о необходимости уважения духовной культуры народа, об исключительной значимости укрепления нравственных основ в жизни общества, к которым мы прикасаемся через нашу духовную и национальную традицию.

Патриарх Кирилл, 

из речи на открытии XXV Международных Рождественских чтений 25 января 2017 г.

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

«Фома» — православный журнал для сомневающихся — был основан в 1996 году и прошел путь от черно-белого альманаха до ежемесячного культурно-просветительского издания. Наша основная миссия — рассказ о православной вере и Церкви в жизни современного человека и общества. Мы стремимся обращаться лично к каждому читателю и быть интересными разным людям независимо от их религиозных, политических и иных взглядов.

«Фома» не является официальным изданием Русской Православной Церкви. В тоже время мы активно сотрудничаем с представителями духовенства и различными церковными структурами. Журналу присвоен гриф «Одобрено Синодальным информационным отделом Русской Православной Церкви».

Если Вам понравилась эта книга — поддержите нас!