ХОРОНИТЬ — РАНО!

Отклик на статью Григория Злотина «Урезание языка», опубликованную в № 1(13), 2002 г. журнала «Фома»

Уважаемая редакция «Фомы»!
С интересом и сочувствием прочитал статью Григория ЗЛОТИНА «Урезание языка». Тем не менее не удержался от возражений, особенно против того, что наш народ онемел. Написал краткую статью-ответ. Возможно, вам пригодится.

С уважением, Юрий Романенков
 

Боль Григория ЗЛОТИНА по поводу урезания языка понятна, и ее без сомнения разделяет множество русских людей. И многие читатели наверняка благодарны автору за яркое и сочувственное описание ущерба, нанесенного нашему языку от введения новой, упрощенной орфографии. И все же в некоторых, и весьма важных, вопросах нельзя согласиться с автором, ибо в полемическом задоре он несколько перегнул палку.
Вряд ли правомерно сравнивать русский язык с чешским и восторгаться «дивадлом», «гудбой» и «деинами». Наши «театр», «музыка» и «история» ничем не хуже. И пусть поляки ездят на «самоходе», а мы на «машине», зато теперь летаем мы, как и они, на «самолете», а не на «аэроплане» — так уж нашему народу-языкотворцу захотелось.
Условия, в которых развивался русский язык, и задачи, которые он выполнял, несравнимы с условиями и задачами чешского и польского языков. И польский, и чешский развивались в условиях многоязычия. Власть говорила по-немецки (в части Польши — и по-русски), Церковь — по-латыни, деревня — по-чешски, вернее, на различных диалектах чешского языка. В Польше — еще сложнее, ибо там и диалектов побольше, и не все они польские, значительная часть населения, а тем более все православные, говорили на диалектах русского (или, если хотите, на диалектах украинского и белорусского).
Главная задача и чешского, и польского языков в XIX и даже в начале XX века была разделительная — отделять своих от чужих. Все в Праге прекрасно знали, что такое «театр», но не каждый, а лишь только решивший стать чехом называл его «дивадло». Чехам нужно было противопоставить себя немцам, и они защищались, вводя в оборот новые слова. Тем более разделительная задача присуща ивриту, который был искусственно возрожден с целью отделить истинных евреев, говорящих на иврите, от всех остальных.
Русским подобная разделительная задача чужда, русский язык, наоборот, выполнял и выполняет объединительную задачу, соединяя воедино разноплеменные народы. Русский не племенной язык, язык не только русских, а универсальный, мировой. Поэтому мы не боимся заимствовать слова для новых, а уж тем более для чуждых нам понятий, и нам не надо, подобно Бен-Иегуде, «годами трудиться, выискивая в древних повестях слова, подходящие для нового времени». Да и глупо было бы искать в «Изборнике», «Златострус» или «Домострое» замены для, например, «харассмента».
Русский язык — живой, и живость его проявляется в том, что он — не одномерен, как многие «современные» языки, а многомерен, он существует в огромном пространстве напряжения между вечным, священным церковно-славянским языком и мiрским языком живого, развивающегося народа.
И оба полюса нашего языка — и церковный и мipcкой — наши, родные. Это огромное напряжение рождает образность и силу нашего языка.
Церковнославянский и мiрской — как бы два кремня, чем дальше разведешь да сильнее ударишь, тем искры больше и искры ярче. Язык останется живым, если мы сохраним этот размах. Урезать его значит урезать язык.
Орфографические реформы как Петра, так и большевиков шаг за шагом расширяли пространство напряжения между священным и мiрским полюсами нашего языка и в этом смысле пошли на благо письменному языку, впустив в него живую струю народной речи. Ведь именно после Петра появились и Пушкин, и Гоголь.

47 № 2 (14) 2002
рубрика: Архив » 2002 »
/home/www/wklim/pravoslavnye/foma.pravoslavnye.ru/fotos/journal/47.jpg
УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично (1 votes, average: 1,00 out of 5)
Загрузка...

Комментарии

  • Оставьте первый комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.