Алексей Смирнов: «Вольное молчание мое…»

В первый раз я увидел Алексея Смирнова на одном из литературных вечеров лет десять тому назад. Он не был похож на писателя, скорее, на инженера или лабораторного ученого, которым, кстати, и оказался: химик с сорокалетним стажем, старший научный сотрудник Института кристаллографии Российской академии наук. Впрочем, об этой стороне судьбы Алексея Евгеньевича я узнал лишь по случаю, а в тот день, закончив что-то рассказывать, он взял в руки гитару и спел вместе с дочерью несколько своих песен.

С первыми же тактами музыки, с первыми же словами меня захватила какая-то удивительная волна добра и тепла. Впоследствии, вспоминая тот вечер, я всё возвращался к этому светлому впечатлению. То же чувство посещает меня, когда я читаю его рассказы о детстве и лирические стихи в сборниках и журналах.

Добавлю, что Алексей Смирнов еще и писатель-просветитель, автор увлекательных книг для учителей и школьников — о Владимире Дале и поэтике русской литературы двух веков, о словарном богатстве и «топонимике» нашего языка. Недавно он выпустил свой вариант «Слова о полку Игореве», сделав новый перевод с единственной целью: как можно ближе подойти к подлиннику, уловить изначальность звука и смысла древнерусского шедевра. Он и вправду — бережливый и внимательный «кристаллограф», если под «кристаллом» в нашем случае понимать слово как таковое, и — одновременно — слово как поступок, как слово-действие, несущее сердечность и свет в окружающий мир.

И я не удивился, когда узнал, что по материнской линии в роду у Алексея Смирнова были священнослужители, что многие свои песни он сочиняет с чувством, близким к молитвенному… Перечитывая его стихи, я думал ещё и о том, что их сложил человек, продолжающий в высшей степени «старомодную» линию в русской литературе, которую попробую обозначить как негромкое и благодарное служение. Кажется, об этом он и писал в поэме «Призванный»:

Творись, великое безмолвье,

Когда, ничуть не мельтеша,

К себе, как в полнолунье море,

Прислушивается душа…

Павел КРЮЧКОВ, редактор отдела поэзии журнала «Новый мир»

 

Алексей Смирнов

Алексей Смирнов

 

Богородица

К Сыну голову склонила

Посреди земли —

И смирились воды Нила,

В берега вошли.

Из-под тонких век взглянула

На небесный плес —

Не осталось больше гула

У июльских гроз.

А когда поцеловала

Смуглое Дитя,

Ветер в гуще краснотала

Стихнул, шелестя.

Только мы в своей гордыне,

Пыль дорог топча,

Все клялись сражаться и не

Опускать меча.

И уже не замечали,

Затевая бой,

Тех очей — сестёр печали,

Их укор немой.

Или мало ста столетий,

Вставших на крови,

Чтоб вглядеться в очи эти,

Полные любви?

 

Большое Вознесенье

Это я стою на перекрёстке

В лихорадке желтого огня,

И снежинок тлеющие блёстки

Горячатся около меня.

Это ты, переча вихрю злому,

Пронырнёшь потоком снежных струй,

На три дня цветаевскому дому

Посылая нежный поцелуй.

Это я с метелицей на пару

Проскольжу — счастливый пешеход —

По Тверскому белому бульвару

До Никитских, стало быть, ворот.

Это ты — благодаренье небу,

Что во тьме дымится где-то там,

Мне навстречу по Борисоглебу

Устремишься к тем же воротам.

От зимы не ищем мы спасенья.

Что — снега? Мы только рады им.

На крыльце Большого Вознесенья

Разом руки мы соединим.

В снегопад душе еще просторней.

Вся до края улица бела.

Это нам по всей первопрестольной,

Как на праздник, бьют колокола!

 

* * *

День пролетит, как мгновенье:

Вот он — и нету его.

Зыбким туманом забвенья

Время на память легло.

Где вы, певучие лиры?

Прошлого голос далёк.

Умер закат, и кумиры

Пали. Да что там денёк?

Век прозвучит на мгновенье:

Вот он — и канул мотив,

Тем же туманом забвенья

Грешную душу обвив.

Всё, чем гордились когда-то,

Сменится чувством вины

И поглотится, как дата

Греко-персидской войны.

 

Троица

Храм затрушен свежею травой,

Весь увит весенними цветами.

Кажется, что Иисус живой

С улицы вошёл сюда за нами.

Мы ещё не видим в темноте

Как стоит Он тихо за спиною,

Чуткою своею немотою

Прикасаясь к нашей немоте.

Солнечный, спустившись с хоров, луч

Тьму разнял и сделал пыль прозрачной.

Что он осветил, как альт, певуч,

В этой душной полночи чердачной?

Лика материнского овал?

Детство, проступающее в грёзах?

Запах трав и дух сухих берёзок —

Троицы душистый сеновал.

 

Исихия

Юность — говорливая стихия,

Я освободил твоё жильё.

Здравствуй дочь покоя, Исихия,

Вольное молчание моё.

Все, что надо, сказано и спето.

Все, чем жил, переговорено.

Мне теперь на смену слова-света

Чуткое безмолвие дано.

Меньше малых, в миг почти случайный

Я узнал про то, как, Небо, ты

Каждого, кто причастился тайны,

Наделяло даром немоты.

Так благословенно и влюблённо

Шли волхвы к подножию холма.

Так творилась Троица Рублёва,

Музыка Давидова псалма.

Затворю уста и — тише, тише —

В слух преображаюсь, не дыша,

Чтоб могла услышать голос свыше

И Ему покорствовать душа.

Лучшее из наших утешений —

Чистого безмолвия печать.

Слово — благо, но еще блаженней,

Преклонившись, слушать и молчать.

Рисунок Марии Заикиной.

m_cover_73 № 5 (73) май 2009
рубрика: Архив » 2009 »

УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично (2 votes, average: 5,00 out of 5)
Загрузка...

Комментарии

  • Оставьте первый комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.