Владимир ГУБАЙЛОВСКИЙ: «Дай мне знак»

Архивный материал

Фото Андрея Василевского

Первый и пока единственный стихотворный сборник сорокашестилетнего поэта, эссеиста и литературного критика Владимира ГУБАЙЛОВСКОГО назывался «История болезни» (1993). Перед читателем с поэтическим слухом — еще до чтения стихотворения, открывающего книгу, тут же разворачивались образы и понятия, главные из которых — поэзия, любовь и наша каждодневная жизнь.

Стихотворением, открывающим «Историю болезни», начинается и подборка в «Фоме». Между временем его появления, книгой и публикуемой сегодня «Молитвой» отмерено по десятилетию. За ними — окончание мехмата МГУ, многолетние профессиональные занятия математикой, семья, дети, программирование, чтение философии, споры и беседы с друзьями, молчанье, писание стихов и статей. И, как точно заметил один из его знакомых — «существование на такой глубине, где почти каждый шаг — последний».

Владимир Губайловский — один из самых умных, ответственных и трудолюбивых людей, которых я встречал в жизни. Он же и лирик в самом что ни на есть пронзительном смысле слова. Не зря его первая сокровенная встреча с поэзией произошла в момент прочтения пастернаковского «На ранних поездах».

Становление читателя — не меньшая тайна, нежели становление поэта: я неделями ходил под обаянием его нежного стихотворного этюда о пешеходном путешествии по Большому Головину. Вспоминаю, и как долго жил с ощущением неясной вины за самочувствование лирического героя во многих и многих его горьких стихах. А когда узнал, что после написания поэмы «Живое сердце» (по накалу ужаса и боли могу сравнить ее только со своим впечатлением от чтения Данта) Володя долго не мог писать вообще никаких стихов, — понял окончательно, что в русскую поэзию пришел необыкновенный поэт.

Персональная страница Владимира Губайловского в электронной версии журнала «Новый мир» дает представление о многообразии его работы. Там и его стихи: отчаянные, доверительные и мудрые. Стихи друга, которого ищешь иногда всю жизнь.

* * *

Когда отходит постепенно

волна глубокая, как вдох,

мне представляется, что пена

тот хаос, за которым Бог,

что из бегущих синусоид,

слагающихся в белый шум,

пред нами будущее строит

еще не воплощенный ум,

что в миг рожденья Афродиты

из океанской глубины

в одно движенье были слиты

дыханье воли и волны,

что в каше запахов и знаков

среди словесной шелухи

спокойные, как тяжесть злаков,

в Нем наливаются стихи,

и вместе с ними образуясь,

быть может, через много лет

какой-нибудь слепой безумец

их выведет на белый свет.

Молитва

Помоги мне смириться.

Дай мне силы остаться тем,

кем я был испокон:

мужем, отцом,

человеком, чья жизнь занята целиком

тяжелым, невнятным трудом,

не дающим ни радости, ни покоя;

попыткам немного еще заработать

на хлеб насущный…

Я плакал, слушая «Апокалипсис».

Я слышал, как тает мое ледяное сердце…

Под сводами «Домского»,

протестантского собора,

в заснеженной Риге, в Старом городе

холодным ноябрьским вечером.

(В «Домском» жесткие,

неловкие лавки,

к тому же не топят).

Разбуженные, вознесенные

хором мужским, детским хором,

колебались огромные ветви

тревожного звука.

И своды собора гудели,

как паруса, плотно набитые ветром.

И осыпался серебристой фольгой

гул металлического огня.

И шумело под ветром,

и тяжелое падало на пол,

и взлетало, рассекая пространство

голосом чистым и женским,

Слово.

И возглашало дитя:

«Первый ангел вострубил».

Силы какие проснулись во мне,

что откликнулось в сердце

на слова Иоанна?

Если бы знать.

Смирись. Пусть будет, что есть,

пусть твое сердце болит.

Я хочу, но я не смогу, не выдержу, нет…

Судьба, как телега, увязла

в чавкающей колее

по самую ступицу.

Какие же силы нужны,

чтобы стронуть ее.

Дай мне помощь в труде ежедневном,

в каждом шаге моем.

Нет больше надежды,

гордых прав одиночества нет.

Слаб я.

Не верю в абсурд бытия.

Мир прекрасен, но я-то ничтожен.

Ничем я не заслужил твоей помощи,

нет во мне веры, и грязны мои помыслы

и славы хотел я. Прости мне, Господи.

Дай мне знак.

Чудо, которое совершилось,

слишком легко объяснить —

случайностью, совпадением, ошибкой…

Мир не любит чудес, не выносит –

слишком они тяжелы — тонут.

Мир смыкается топью,

ровняет разрывы ряской.

Не нужны чудеса, нет в них пользы.

Прячут венцы творенья

головы в песок материальный.

Прости мне.

Прегрешения тяжкие,

неверье ничтожное,

окаянную гордость мою.

Если Ты хочешь …

Если Ты хочешь.

Смоковница

…а в ботаническом саду

смоковница в полубреду,

теряя листья, шелестела,

как расплетенная тетрадь,

и я пытался разобрать,

то, что сказать она хотела.

За слогом слог, за пядью пядь,

я шел за звуком, и опять

утрачивал значенье слова.

Но ствол звенел, как камертон.

И я предположил, что он

ее звучащая основа.

И вот тогда я ощутил

мотив, как судорогу жил,

как резонанс коры и кожи,

и заключенный в ней огонь

пробился и обжег ладонь

и стало холодно до дрожи.

И вот тогда, и вот тогда

тысячелетняя беда

сковала руки мне и веки,

и я застыл, оторопев,

и повторил ее напев

с тоской предельной в человеке. 

УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично (1 votes, average: 5,00 out of 5)
Загрузка...

Комментарии

  • Оставьте первый комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.