ПОМИЛУЙ И ПРОСТИ

Олег Хлебников

Олег Хлебников редко говорит о собственной поэзии. О писательстве как таковом — иногда, если ему доводится как редактору и автору рубрики складывать подборки собратьев-поэтов. Этим он занимался в «Огоньке», нынче — в «Новой газете», отвлекаясь от историко-политической журналистики, которой отдает все силы. Но вот в предисловии к большому избранному «Инстинкт сохранения» (2008) у него, бывшего физика и математика, вырвалось сравнение своей поэтической работы с лучевым исследованием. И сразу — грустное замечание об истончении понимающего читательского слоя. «…За этими [стихотворными] столбиками не спрятаться, наоборот, они просвечивают тебя, как рентген — даже если ты этого сам не хочешь. К сожалению, рентгенограмму читать умеют немногие. Язык поэзии для большинства — иностранный. А ведь стоит его усвоить — и какие бездны откроются! Какое лекарство от одиночества получат все нуждающиеся!»

Ему повезло с учителями, его «благословляли» Борис Слуцкий и Давид Самойлов. А один из последних понимающих литературных критиков старшего поколения, Станислав Рассадин, в недавнем исследовании его стихов, сказал, что этот безжалостный к себе поэт «обрел, заслужил свое одиночество, чья особенность в постоянном ощущении отсутствующих как отсутствующих, ушедших как ушедших».

Не мне одному кажется, что давно переехавший в Москву уроженец Ижевска так и не стал столичным жителем: Олег Хлебников накрепко спаян с той измученной, поруганной,  вскормившей его средней Россией, которая живет в стихах и поэмах, неохотно меняясь вместе с эпохой. Он продолжает вглядываться в этих людей, и через них — в себя.

В течение многих лет я благодарно читаю его книги. Думая о том, чему они меня учили и учат, скажу: прежде всего — умению любить через боль. А еще — надежде и честности. Мне радостно думать (и замешано мое чувство на горько-целительной музыке многих стихотворений), что все эти годы он неотступно верен себе. Тут же вспоминается Блок: «Что ж, пора приниматься за дело, за старинное дело свое…»

* * *

Памяти отца Георгия Чистякова,


автора первой строчки этого стихотворения

«Мы — люди Страстной субботы».

Он — вот уже: снят с креста.

Воскреснет ли? Все заботы

об этом, вся маета

сердечная… Ангел, что ты

с известьем к нам не спешишь?

Мы — люди Страстной субботы,

мы глушим себя: гашиш

иллюзий, нектар до рвоты…

А вы намекните нам:

воскрес, мол, мы не сироты —

все беды напополам!

Мы, люди Страстной субботы,

чужим сострадать страстям

устали, вышло из моды

внимать не благим вестям.

Мы знать не хотим о страшном.

Не смейте напоминать

о сгинувшем дне вчерашнем

и что Он придет опять!

* * *

У матери была любимая работа

в конструкторском бюро.

Она чертила для любимого завода

фрезу или сверло.

 

И этим вот сверлом, и этой вот фрезою

по чертежам ее

производил завод весомые резоны:

«калаш», ПМ, ружье.

 

Из этих железяк во всем подлунном мире

шмаляли несвоих.

И вырос я в родной родительской квартире

на денежку от них.

 

И тот недлинный рубль кормил меня и холил

годков до двадцати,

оплачивал мои начальные глаголы —

помилуй и прости!

 

И матери давал уверенность в грядущем —

до Страшного Суда.

Души ее порыв — насквозь прекраснодушным

да будет и тогда!

* * *

В дюжине стран бродил,

дюжих поэтов знал,

даже — сына родил,

книжек насочинял.

Жаль, не построил дом,

дерево — вынь да брось —

сам пошумел листом

да и корой оброс.

Можно и на покой

в землю сырую лечь —

пусть переплюнет другой!

И обо мне ли речь? —

если у всех на глазах

жатву горчащих слов

жнет, отряхая прах,

Иоанн Богослов,

и среди ветхих стен

младенец дудит в дуду…

Я посетил — блажен —

и не обижен уйду.

Перед Рождеством

От ночного ветра —

снег, летящий с веток,

накануне Святок,

на исходе света.

В снеговом тумане,

спрятанном лесами,

все остались — с нами

связанные снами.

И на плёнке снежной

отделять не нужно

замерших прилежно

от бегущих дружно.

С нами эти лики,

шёпоты да вскрики,

хоть несут их реки

в океан великий.

В этом Ледовитом,

в этом Тридевятом —

сходства не лови там

по родимым пятнам.

Будут все с тобою

дымкой голубою.

Лёгкою стопою

сам найдёшь дорогу

к снежному прибою,

к маленькому Богу.

N.



Веришь ли, я пришел к Тебе?

Видишь, совсем как шелковый,

теперь я пришел к Тебе.

Знаю, назад не надо бы,

знаю, соблазны-пагубы

в подсудной моей судьбе.

Боже мой, как корыстен я!

Да и с Тобой расхристанно,

непристально говорю.

И ко Скорбящих Радости

чаще в грязи и пакости

рыдаю мольбу свою.

Стал ли я хуже прежнего,

Ты укажи мне вежливо,

который мой грех тяжел.

Всё же оставил щелку бы —

видишь, совсем как шелковый,

Господи, я пришел.

Фото из архива автора, рисунок Марии Заикиной

УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично (Оцените эту статью первым!)
Загрузка...

Комментарии

  • Оставьте первый комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.