Подвал на двоих

Опыт прочтения "Мастера и Маргариты"

Роман «Мастер и Маргарита» был написан Михаилом Афанасьевичем Булгаковым 70 лет назад, но до сих пор он остается спорной страницей русской литературы. Что это? Водевиль со спецэффектами, антихристианское произведение или, наоборот, попытка защитить христианство в атеистическом мире? Споры вокруг замысла Булгакова и его произведения продолжаются. Мы представляем взгляд на роман одного из исследователей булгаковского творчества дьякона Михаила Першина*.

— Почему роман «Мастер и Маргарита» является объектом постоянного внимания и обсуждения, а особенно в среде православных критиков?

— Я думаю, это происходит потому, что роман был написан для одной аудитории, а прочитан совсем другой. И в результате, выйдя через 20 лет после написания (в 60-е годы), он начал жить не той жизнью, на которую надеялся сам Булгаков. Дело в том, что любой текст существует только в его интерпретации, в прочтении, в осмыслении. Когда произведение впервые было издано, Во прочитала интеллигенция 60-х годов, которая увидела там, как писал Мераб Мамардашвили, «шокирующую свободу слова», раскованность, проблематику диссидентства, противостояние власти. И в этом контексте «Мастер и Маргарита» вошел в наши школы, в нашу жизнь, в нашу культуру.
В 90-е годы он был прочитан уже новым поколением и осмыслен уже скорее как водевиль со спецэффектами, с полетами на метле, балом у сатаны. Так он был экранизирован и так вошел в массовое сознание.

В романе затрагивается Новый Завет. И как результат — реакция православного читателя скорее негативна. Я думаю, в этом причина напряженности вокруг «Мастера и Маргариты». Другое дело, что после публикации черновиков романа и дневников писателя, мы видим, что на водевили Булгаков все-таки затрачивал месяцы, а над «Мастером и Маргаритой» он работал, начиная с 1928 и вплоть до самой смерти в марте 1940-го. По черновикам можно проследить развитие замысла автора. Я думаю, изначально это была все-таки апология, попытка отстоять реальность духовного мира в мире безбожия, атеизма.

Поэтому не стоит спешить ставить на роман клеймо сатанизма. Я думаю, подобные публикации вызваны тем, что в советские годы было неизвестно, как создавался роман, что за этим стояло, и к чему пытался прийти писатель.

— Соответствует ли результат авторскому замыслу?

— 5 января 1925 года Булгаков записал в своем дневнике: «Сегодня специально ходил в редакцию «Безбожника». […] Тираж, оказывается, 70 000, и весь расходится. В  редакции сидит неимоверная сволочь, выходит, приходит; маленькая сцена, какие-то занавесы, декорации.

На столе, на сцене, лежит какая-то книга, возможно, Библия, над ней склонились какие-то две головы. «Как в синагоге», — сказал М., выходя со мной. […] Когда я бегло проглядел у себя дома вечером номера «Безбожника», был потрясен. Соль не в кощунстве, хотя оно, конечно, безмерно, если говорить о внешней стороне». Для Булгакова знамением времени была даже не степень глумления в этом богоборческом издании, но главное — то, что «Иисуса Христа изображают в виде негодяя и мошенника», именно Его. Как пишет Булгаков далее: «Нетрудно понять, чья это работа».

И тогда же возникает замысел написать роман о дьяволе. Мне кажется, что Булгаков здесь по сути дела пытается сконструировать некую апологию, выявляющую бытие духовного мира. Но эта попытка строится от противного. Роман демонстрирует реальность присутствия в мире зла, демонических сил. А потом ставится вопрос: «Как же так, если эти силы существуют, и мир находится в руках Воланда и его компании, то почему мир еще стоит?».
В свое время Дмитрий Сергеевич Лихачев говорил, что после прочтения «Мастера и Маргариты», по крайней мере, в бытии дьявола сомневаться нельзя. Но, я думаю, что Булгаков ставил перед собой и другую задачу: он пытается показать, что версия Воланда распространена даже среди тех, кто называет себя христианами. По сути дела в уста «князя мира сего» Булгаков вкладывает основные положения либерального протестантского богословия. «Версии Воланда» придерживаются те авторы и произведения, где Христос — не Спаситель мира, не Богочеловек. Это Ренан, это Лев Толстой, это Леонид Андреев (вспомним образ Спасителя в «Иуде Искариоте») и т. д. Как писал священно-мученик Илларион (Троицкий), это попытка подмены Христа — Богочеловека обычным человеком — Иисусом из Назарета. Булгаков был хорошо знаком с этими «теориями подмены», ведь его отец, Афанасий Иванович Булгаков, был преподавателем сравнительного богословия Киевской духовной академии.

К чему же подводит Воланд? Если Христос не Спаситель мира, а не более чем пацифист, странствующий философ и просто хороший человек, то единственная сила, которая способна помочь человеку — это дьявол. Стало быть, к нему и надо обращаться.

Но дальше мы видим поразительную вещь. Бесы, подручные Воланда, издеваются, глумятся над бравыми НКВД-ешниками. Бегемот раскачивается на люстре, в него палят изо всех стволов, но хотя стреляют в упор, Бегемот не умирает. Это эпизод особенно актуален в наши дни, когда многие горят желанием отловить «барабашку» или замерить дозиметрами благодать. Но если в квартире завелась нечисть, не надо делать евроремонт — надо дом освящать. Такое зло изгоняется только Божией благодатью. Чекисты этого не понимают, в это не верят, и бесы смеются над обезбоженным миром.

Но перелистнем еще несколько страниц. Вот подручные Воланда забирают души уже умерщвленных Мастера и Маргариты. И вдруг Азазелло срывается на крик. Это признак слабости: не имея возможности доказать или заставить, Азазелло пытается взять на испуг. Что же так встревожило, казалось бы, всесильного демона зла и разрушения? По поводу чего кричат бесы? Оказывается, по поводу старушки-кухарки, которая, увидев черных коней, уносящих души Мастера и Маргариты, подняла руку для крестного знамения. Вот тут-то Азазелло и «крикнул с седла»: «Отрежу руку!»

5 января 1925 года Булгаков записал в своем дневнике: «Сегодня специально ходил в редакцию «Безбожника». […] Тираж, оказывается, 70 000, и весь расходится. В редакции сидит неимоверная сволочь, выходит, приходит; маленькая сцена, какие-то занавесы, декорации… Когда я бегло проглядел у себя дома вечером номера «Безбожника», был потрясен. Соль не в кощунстве, хотя оно, конечно, безмерно, если говорить о внешней стороне». Плакат 20-х годов. Иллюстрация с сайта davno.ru

Данный эпизод перечеркивает всю версию Воланда. Если Крест так страшен для темных сил, то уж наверняка не потому, что на нем был распят «проповедник ненасилия», «пацифист», может быть, даже немного «экстрасенс», каким «Иешуа» выведен в так называемом «Евангелии от Воланда». Крест может быть страшен для бесовской силы только в одном случае: если на нем был распят Бог, Который таким способом вошел в смерть и разрушил ее и царство дьявола. Кстати, в романе подобные эпизоды встречаются не раз.

Думаю, для современников писателя воландовская версия Евангелия говорила сама за себя. Ведь из него изъяты все свидетельства о Богосыновстве Христа. «Очевидец», за какового выдает себя Воланд, хулит догмат Благовещения, не упоминает ни о Преображении, ни о Воскресении и т. д. Для дореволюционного читателя, с детства знакомого с Писанием, это были «говорящие» пропуски, «говорящие умолчания». По сути дела Булгаков показывает религиозность конца мировой истории, религиозность Апокалипсиса. Поэтому там нет верующих, нет Церкви, а только ее рудименты в виде старушки-кухарки или буфетчика, на котором «клейма ставить негде».

Булгаков показывает, что самое страшное — это не богоборчество Ивана Бездомного, который ненавидит Христа, благодаря чему имеет хоть какую-то позицию. Страшна религиозность, которая входит в наш мир сейчас -— оккультная, теософская. Такое выхолощенное теплохладное «христианство». Оно очень комфортно, поскольку ни к чему не обязывает. В ней Христос — не Спаситель мира, не Бог, а один из махатм, великих учителей.
Булгаков показывает, что корни этого псевдохристианства — в религиозных чаяниях рубежа XIX-XX веков. Как кажется, впервые в истории эти чаяния, эти теории либеральной протестантской теологии, были с такой убедительностью атрибуированы сатане, вложены в уста духа тьмы. Очень точный и жесткий диагноз причин духовного обвала России.

Мне думается, в этом плане замысел и результат романа близки. Другое дело, что цензура в СССР закручивала гайки, а Булгаков мечтал увидеть роман напечатанным, боялся, что его «положат на полку». Поэтому год за годом он сам многое вычеркивал. Сравнивая черновики и последнюю 8-ю редакцию романа, мы видим, как из него «выпалываются» эпизоды, подобные эпизодам с кухаркой или буфетчиком. Но что-то осталось. Поэтому я думаю, что если бы сам Булгаков во время написания «Мастера и Маргариты» не отходил постепенно от христианства, то роман мог бы стать своеобразной литературной апологией. Но даже и в этом случае он бы не был квинтэссенцией православной мысли. В любом случае, не следует от литературного произведения требовать достоинств катехизиса. Корректный подход к истории литературы — презумпция невиновности авторов. Исходить следует из того, что книги пишут из лучших побуждений. Наличие злого умысла надо еще доказать.

— Современный литературный критик Акимов заметил, что восхищенное отношение к образу Воланда проистекает из невнимательного чтения романа. Если внимательно прочитать «Мастера и Маргариту», то можно увидеть, что в Воланде абсолютно отсутствует личность. Это выражается, например, в том, что он не говорит ничего от себя, а только договаривает недосказанное его собеседником. А в финальной сцене прощания с Москвой, когда все превращаются в каких-то конкретных личностей, Воланд превращается в нечто безликое. Как вы относитесь к этому мнению?

— Я думаю, что такой аспект в романе увидеть можно, хотя, строго говоря, у бесов есть личность, она никуда не исчезает, просто она развернута против Бога. Кстати, в силу этого бесы — бестворческие существа, они не способны принести в мир что-то новое, а лишь паразитируют на нем.
Понятно, что противостояние злу происходит в сфере религиозной жизни. Человек обращается к Богу, пусть даже машинально, как буфетчик, который обмахивает себя крестом — и вдруг берет на его голове превращается в котенка и убегает. Здесь очень верно подмечено то, что Крестная сила хранит не только праведников, но даже и таких прожженных жуликов как буфетчик.

Но противостояние злу совершается и в сфере самых обычных человеческих отношений. Помните, Воланд говорит о том, что надо все дыры в его комнате заткнуть тряпками. Ему из-под дивана вторит Бегемот: «Именно тряпками!». Почему? Потому что в эту комнату прокралось милосердие. После пресловутого бала Маргарита просит у Воланда не за себя, а за убийцу ребенка Фриду. Оказывается, даже человеческая любовь способна противостоять действию духовного зла в этом мире. Это очень глубокая мысль Булгакова: наш мир стоит не только благодаря молитвам христиан, но и потому, что он еще способен жить по законам любви, которые заложены Творцом в сердце каждо¬го человека.

Но трагедия мира, в который пришел Воланд, в том, что там вообще нет храмов, нет пространства для действия Бога. Свято место пусто не бывает. За время написания романа в столице был взорван храм Христа Спасителя. Для Булгакова этот храм был доминантой Москвы. Отсюда понятно, почему эпизод с буфетчиком в черновиках писателя имел продолжение. Буфетчик понял, с кем он столкнулся и побежал в церковь. Там он встретил обновленческого священника, который превратил храм в аукцион, где продает какие-то вещи. И после этого у буфетчика опускаются руки, ему некуда больше бежать.

Наверное, близка акимовской трактовке мысль о том, что Воланд — это обезьяна, стремящаяся подменить собой Творца, которая пародирует Страшный суд, пытаясь воздать «всем сестрам по серьгам». А обезьяна не имеет личности, это всегда некая маска, за которой отсутствует содержание. Но я думаю, что проблема скорее даже не в этом, не в том, каков мир зла. По большому счету, нам это не очень важно. Нам достаточно знать, что зло есть, оно реально действует в мире, и что мы должны с ним бороться. У Иосифа Бродского есть такие строки: «зло существует, чтобы с ним бороться, а не взвешивать на коромысле» («Речь о пролитом молоке»). Думаю, что этого вполне достаточно.

Поэтому мне кажется, что смысловой фокус романа не в том, что там были выведены бесы, учинившие свой бал, а в том, что им уподобились люди, представляющие собой интеллигенцию красной Москвы. Богоотступники — это не только те люди, что орали Понтию Пилату: «Распни Его!», но и тот литературный бомонд, который танцевал в ресторане «У Грибоеда» фокстрот под названием «Аллилуйя». Булгаковеды раскопали, что был такой американский композитор Юманс Винсент, который создал кощунственный фокстрот, пародию на мессу. И этот мотив в романе «Мастер и Маргарита» не случаен. Развлекаться под него — значит предавать Христа. Внимательный читатель обратит внимание на то, что каждому вторжению бесов предшествует сознательное или бессознательное богоотречение — внутреннее желание встретиться с бесами, чертыхание или кощунственные танцы. Там, где человек прямо или косвенно призывает бесовскую силу, она не замедлит явиться. Фокстрот звучит даже в квартире профессора по раковым болезням, куда приходит буфетчик. Не случайно тот же самый фокстрот «Аллилуйя» выплясывает нечисть на балу у сатаны.

В этом смысле интересен еще один аспект романа — попытка осмыслить значение слова в человеческой жизни. Оказывается, рукописи не горят, а слова имеют вес. То, что человек думает в глубине души об этом мире и спасении, самым непосредственным образом влияет на его жизнь. Человек поиграл, поэкспериментировал со смыслом Нового Завета, и вдруг изменился реальный мир, все перевернулось — зло вторгается в жизнь Мастера, и ему некуда идти.

Эпиграф к роману взят из «Фауста» Гете: «Я часть той силы, что вечно хочет зла, но вечно совершает благо». Конечно, это ложь: ничего доброго зло не совершает. Но этот эпиграф отсылает нас к самому началу гениальной книги Гете. Там происходит следующее: Фауст, человек эпохи Просвещения, сидит у себя в комнате и переписывает Евангелие от Иоанна, меняя там слова. Казалось бы, пустяк, но когда Фауст вместо евангельского: «В начале было Слово», пишет: «В начале было дело», черный пудель, которого он привел домой с прогулки, раздувается в Мефистофеля, и после этого начинается трагедия Фауста.

А. Родченко «Трамвай на Сухаревском бульваре», 1928 г.

У Булгакова этот эпиграф не случаен: завязка «Мастера и Маргариты» подобна завязке «Фауста». Сидят атеисты и рассуждают, как им расцерковить Русь. Один из них — редактор безбожного журнала Берлиоз, другой — поэт Бездомный. И вот тут-то к ним присоединяется дьявол, предлагая свою версию Евангелия. Причем, его богоборчество тоньше и страшнее пролетарской злобы Бездомного и интеллигентского скепсиса Берлиоза. Воланд не отрицает существования Иисуса из Назарета, но перетолковывает Его образ так, что в этом Иешуа Га-Ноцри нет спасения. Размывая контуры Евангелия, Воланд вербует своих приверженцев. В этом смысле Булгаков вышел за пределы воинствующего атеизма и заглянул уже в реальность Апокалипсиса. Обессоленное и очень популярное «христианство» последних времен, в котором нет спасения, поскольку оно сведено к голому морализаторству и пацифизму, в котором нет места Церкви, то есть таинственному общению с Богом, воплотившимся и вочеловечившимся, уступает место дьяволопоклонству.

— Как понимал сам Булгаков тот вечный покой, в котором оказались после смерти души Мастера и Маргариты? И вообще, как оценивал автор нравственное состояние Мастера?

— Мне близка позиция религиоведа, доктора наук, Андрея Борисовича Зубова. Он писал, что образ посмертного существования Мастера и Маргариты лишь на первый взгляд предстает вдохновенным и романтическим. А на самом деле он печален. Конечно, здесь доведена до совершенства просьба Маргариты к Воланду вернуть им с Мастером их подвал на двоих. Но цена! Воланд, прощаясь с Мастером, говорит: «Воспоминания об Иешуа Га-Ноцри уже никогда больше не будут тебя беспокоить». То есть в душе Мастера уже не осталось места для Христа, для памяти о Голгофской Жертве. В этом смысле бесконечная череда дней и ночей сама по себе, как нам кажется, утешительная, вне Христа теряет смысл. Это некая дурная вечность, вечное повторение одних и тех же образов и мыслей. А в Православии вечность — это вечное восхождение к Богу и приобщение такой полноте бытия и благодати, в которой человек не растворяется, не пропадает, а выходит за пределы себя самого в бесконечной любви. В этой вечности нет скуки, нет повторения.

Я думаю, что Булгаков, описывая посмертие Мастера, некоторым образом проецировал туда свою собственную судьбу, свою заветную мечту по-человечески прожить остаток своих дней вместе с супругой Еленой Сергеевной. Это тоска измученной души. Не думаю, что эту часть романа надо рассматривать как попытку выразить догматические образы посмертного существования души. «Мастер и Маргарита» — это все-таки художественное произведение со своими законами. Но с религиозной точки зрения глубоко верно то, что в посмертии Мастера и Маргариты более нет места для Христа.

— И все же, от кого это псевдо-Евангелие: от Воланда, от Михаила Афанасьевича Булгакова или от Мастера?

— Я думаю, пути Булгакова и Мастера пересекаются, но я бы не стал подобно некоторым литературным критикам утверждать, что Булгаков был адептом черной магии и стремился совратить русских людей, сделать роман знаменем оккультизма и богоборчества. Я бы более осторожно предположил, что Булгаков прежде всего был писателем. И кроме того, он был человеком своей эпохи — эпохи Леонида Андреева и Льва Толстого. Я бы сказал, что трагедия Мастера в том, то он  переиначил Евангелие. И вдруг то, что получилось, перечеркнуло его жизнь, а потом и вечную участь. Не будет преувеличением полагать, что в этом романе нам исповедуется сам Булгаков.

Дело в том, что мы знаем Булгакова не только как талантливого автора великих романов, но и как фельетониста, у которого можно встретить и издевательства, и насмешку над Церковью. Роман был написан в эпоху гонений, и в романе отразился некий духовный, нравственный кризис, который переживал Булгаков. Но мне все-таки кажется, что имело бы смысл говорить о Булгакове и его романе с долей сочувствия. Речь идет о человеке, который оказался в совершенно страшных условиях, пережил эпоху террора — военный коммунизм, потом сталинщину. И внутри этого мертвого мира он пытался что-то сказать, донести до людей. Он не мог говорить о Христе вслух, — это было невозможно, — поэтому шел окружным путем, обращаясь к реальности зла и сдерживающей его силе.

Поэтому я бы не стал ни отождествлять Мастера и Булгакова, ни говорить о том, что Булгакову было безразлично его произведение, поскольку за две недели до смерти, а умирал он очень тяжело, он еще правил этот текст. Думаю, нормальной реакцией православного читателя была бы не попытка заклеймить, осудить автора за проколы, которые он допустил, а молитва. Я думаю, наш диалог имеет смысл перевести в эту плоскость. Не только ставить диагноз, но и говорить о нашей благодарности той интеллигенции, которая в годы духовного мрака пыталась хоть как-то пробуждать жажду истины.
Известный булгаковед В. И. Лосев так описывает последние месяцы тяжело умиравшего Михаила Афанасьевича: «Новая домработница Булгаковых — Марфуша — активно помогала Елене Сергеевне в труднейшие для нее дни. В архиве сохранилась записка неизвестного автора, адресованная Марфуше, следующего содержания: «Милая Марфуша! Прилагаю просфору за болящего Михаила. За обедней молились, молебен был, свечку ставила, дала на хор, там поют слепые. Завтра будут молиться за ранней обедней. Дала нищим, чтобы молились за болящего Михаила и сама горячо за него молилась». С моей точки зрения, это свидетельство гонимой Церкви (а это февраль 1940-го!) ближе по своему духу милующей любви к христианству, нежели холодное посмертное отцеживание заблуждений писателя.

— Хотим мы или нет, роман читают и будут читать. Что вы, как православный человек, сказали бы тому, кто впервые открывает его страницы?

— Эта книга безусловно талантливая, в ней говорится о проблеме человека и творчества. И ее автор покажет вам, что творческому человеку надо быть осторожным, потому что его действия могут иметь обратную силу. Здесь рассматривается проблема творца и творения, которое выходит из-под власти творца и начинает вторгаться в его жизнь (вспомните «Роковые яйца» или «Собачье сердце»). Но там описаны ситуации по эту сторону бытия, в нашем мире, а Булгаков показывает, что подобное совершается и в духовном мире. Думаю, здесь уместно было бы вспомнить гоголевский «Портрет», где художник также вносит в свое творчество некую нечистоту, зло, — и то, что он сделал, неожиданно начинает вторгаться в его жизнь.

Кроме того, для прочтения «Мастера и Маргариты» необходим уровень культуры, который был у современников Булгакова и который мы утратили: знать подлинное Евангелие и то, как оно осмыслено в православной традиции. Тогда из сопоставления церковной традиции прочтения и истолкования Евангелия и тех экспериментов со Священным Писанием, которые производит Воланд, читатель сможет уяснить для себя, что происходило с Россией в страшные годы революции, и как Булгаков пытался свидетельствовать о том, что в духовном мире есть не только бесы, но и Крест, и Голгофа, и Воскресение. Может быть, тогда в душе читателя родится признательность автору, который во время всеобщей пошлости и богоотступничества, попросту говоря, совершил подвиг, написал этот роман, который до сих пор читают в России. Для многих он послужил отправной точкой в их пути ко Христу, побудив впервые задуматься над вопросами вечной жизни и спасения.

фото М.Булгакова предоставлено Итар-ТАСС

* ныне — иероманаха Димитрия Першина (статья вышла в 2004 году).

51 № 1 (18) 2004
рубрика: Архив » 2004 »

УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично (Оцените эту статью первым!)
Загрузка...

Комментарии

  • Оставьте первый комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.