На расстоянии души

Архивный материал

Фото Олега Саломакина

Еще в детстве, посмотрев фильм о художнике Сурикове, Олег Саломакин решил, что по стопам отца не пойдет. Так и сказал ему: «Знаешь, батя, а не буду я, как ты, кость ковырять всю жизнь. Буду художником, большие картины писать буду». Но вышло как раз наоборот. Хоть и окончил Саломакин отделение художественной обработки металла в Абрамцевском училище, хоть и занимался живописью, а все равно вернулся к кости. И по сей день режет из бивней мамонта все: от замысловатых фигурок, набалдашников тростей, бюстиков наших знаменитых современников — до крестов, панагий и (уже для себя) икон.

Он был членом Союза художников СССР, участником многих выставок, в том числе персональных, и даже зарубежных — именно как резчик по кости. Но, как говорится, если человек талантлив, то талантлив во всем. Впрочем, вряд ли Олег задумывался об этом, когда взял в руки фотоаппарат.

— Я резал кость, поначалу это было чистое творчество. Потом появилась семья, дети, пошли заказы. А заказы, по правде говоря, это так противно! Одно и то же по четыре раза делаешь, — признается Саломакин. Правда, был у меня один заказчик, губернатор Магадана (его убили несколько лет назад) — он кость собирал, был настоящим коллекционером. Говорил мне: «Олег, ты делай, а я у тебя буду покупать». Долго мы с ним работали. Вот тогда было творчество. А потом пошла рутина.

Фотоаппарат у меня появился еще в пятнадцать лет. На 72 кадра. А серьезно начал снимать, когда понадобилось фотографировать свои работы. Но чем больше становилось заказов по кости, тем меньше там оставалось места для творчества, и постепенно фотография для меня превратилась в некую отдушину. От слова «душа».

Слово это еще не раз рефреном прозвучит в нашем разговоре, как ключ к взаимопониманию. Олег Саломакин предпочитает не рассуждать о «художественности» фотографии. Ни вообще, ни, в частности, своей. Для него главное не в сногсшибательном качестве снимка или изумительном свете, виде, ландшафте. Красивые картинки — это только красивые картинки.

— Для меня эти фотографии пустые, мертвые какие-то, — говорит он. — Нет, я ничего против не имею: красиво, на стенке повесить можно. Но для души — ничего. Дело в отношении. Мне важнее, чтобы душа была. Я даже подписи к кадрам делать перестал, пусть фотографии говорят сами за себя.

Саломакин, кажется, успел поработать во всех жанрах.

Но портреты его, неизменно запоминающиеся, какие-то звонкие, выделяются особо, хотя сам Олег упорно открещивается от обозначения «портретист». И тут же начинает рассказывать, почему так любит снимать людей:

— У меня был знакомый фотограф Николай Соловьев. Лет пятнадцать назад он смотрел мои фотографии и вдруг сказал: «Храм, пейзаж — хорошо, но вот бы человечек здесь еще шел…» Сначала я этого не понимал. Да и многие, когда снимают тот же храм, ждут, чтобы люди прошли, а уж потом начинают фотографировать. Но со временем до меня дошло, что люди как раз нужны. Тогда фотография жить начинает. Когда никого нет, — это так, сонное царство. А человек вносит жизнь, время.

Дед с шамкающим ртом, конопатый мужик в старомодной шляпе, спорящие бабушки на скамейке, девушка, закидывающая сено на стог, пацаненок, моющий руки в луже — все они живые, эмоциональные, застигнутые врасплох, но ничуть этим не смущенные. Пожалуй, для фотографа самое сложное — суметь удержать дистанцию, не вторгнуться неосторожным взглядом в чужое частное, интимное пространство, не превратиться из наблюдателя в папарацци. Саломакин с этим справляется.

— У меня почти нет постановочных портретов. Я даже благословение у духовника брал, чтобы снимать без ведома моих персонажей, из-за угла. Стараюсь делать это незаметно, как бы случайно. И никогда не пытался лезть с фотоаппаратом в душу, потому что тогда-то ее как раз и не увидишь, — говорит он, и тут же отвечает на упреки тех, кто считают, что нельзя снимать молящихся. — Православный человек, когда перед храмом стоит, крестится, вряд ли станет озираться: не видит ли его кто, не наведен ли на него объектив. Почему в этот момент его нельзя снять? Что тут такого? Я снимал Крещение. Это таинство, но не тайна же, которую нельзя показывать. Ведь в Евангелии сказано:

«Ибо, кто постыдится Меня, того Сын Человеческий постыдится, когда придет во славе Своей». Православный человек не стесняется своей религиозности!

Сам Олег тоже ее не стесняется. И самые близкие для него и любимые темы — Православие и русская деревня. Правда, не всегда получается осуществить задуманное. Так, он тщетно уговаривал настоятеля Подворья Троице-Сергиевой Лавры, расположенного в трех километрах от родной деревни Алферьево, «начать делать историю»:

— Храм, закрытый при Хрущеве, сейчас восстанавливают. Туда на исправление приезжают пацаны. С ними казаки. Мальчишки работают, в казачьей форме ходят. Было бы так интересно поснимать их. Но настоятель на контакт тяжело идет. В Хотьково, где я живу, в Покровском монастыре, тоже снимать не всегда удается. Матушка-настоятельница не благословляет. У нас там приют для девочек. И ведь никто в расчет не берет, что я у стен этих вырос.

Пожалуй, главная тема Олега Саломакина — пусть им самим и не обозначенная, но очевидная — лик православного народа. Но этот образ он трактует очень широко и даже смело:

— Может, в моих словах прозвучит крамола, но человек, воспитанный на советских мультфильмах и фильмах, очень похож на православного верующего… Мне кажется, что мои моральные принципы не слишком изменилась, когда я осознано пришел к вере в годы перестройки. Я ведь был воспитан на тех же заповедях: не убий, не обмани …

Саломакин снимает увлеченно и много, хотя участвовать в фотовыставках пока не решается, считает, что недостаточно материала. Ограничивается интернетом, где на различных фотосайтах вывешивает свои работы на всеобщее обозрение.

Фото Олега Саломакина… город почти ослеп

Фотографии Олега Саломакина 

УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично (Оцените эту статью первым!)
Загрузка...

Комментарии

  • Оставьте первый комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.