Человек таков, каким себя мыслит. Фоторепортаж

Фотографии Владимира Крючкина


“Фильмы – моя профессия. Фотографии – моя любовь, – говорит Крючкин. – Православной фотографией я увлекся, когда в девяностые годы стал замечать на прилавках всякую мерзость, которую преподносили под соусом свободы. Захотелось найти этому альтернативу. Призывать к истинной, красивой фотографии, той, которая от Бога”

Мы сидим в маленькой комнате панельной шестнадцатиэтажки, увешанной фотографиям, эскизами храмовой росписи, заставленной книгами. Владимир Васильевич, приготовивший сотни две-три снимков и с десяток дисков с фотографиями, то и дело хватается за надрывающийся телефон. Он ведет бесконечные переговоры и все время оправдывается, отчего мне делается совсем неловко. Ведь Владимир Крючкин – классик, “гуру” и мэтр фотографии.
Со своей кинокамерой он покорил Северный полюс, а заодно еще полпланеты – его фильм “Над нами Арктика” купили почти все страны мира. Своим энтузиазмом он заражает людей самых разных возрастов и взглядов, в том числе и тех, кто сегодня приходит в его клуб фотолюбителей “Православное фото”. Так лет сорок назад он покорил и приемную комиссию ВГИКа.
Крючкин – сибиряк. Впрочем, еще подростком они с отцом перебрались в Феодосию, которая стала для него второй родиной.
Он родился до войны. Времена были тяжелые, и мальчишки то ли от голода, то ли от безделья таскали со складов капустные листья – о кочанах и не мечтали. Однажды его, в перешитом отцовом кителе и ушанке, с таким же приятелем остановил на улице преподаватель сельхозинститута и пригласил к себе посмотреть, как делаются фотографии. Пожалел мальчишек. “Мы смотрели, как он печатал “контактом” снимки. Это была сказка, – вспоминает Крючкин. – Мы сидели и следили за тем, как в лотке проявляется фотография. На следующий день потребовали у родителей, чтобы купили нам фотоаппараты. Студию организовали под полом. Печатали под красным фонарем. И засыпали на картошке. Нас вечно оттуда вытаскивали родители. Слава Богу, фотографии, сделанные тогда, сохранились”.
Потом, позже, появился клуб “Чайка”, который Владимир Крючкин организовал и возглавил. С этого момента началась серьезная работа и настоящая художественная фотография. “Тогда по стране было много клубов, мы везде ездили, обменивались снимками, пересылали коллекции”, – рассказывает он. Именно поэтому одним из вариантов поступления, помимо художественного института (он учился в школе Айвазовского в Феодосии) и МГИМО (до сих пор любит языки), стал ВГИК. Хотя друзья и отговаривали.
Крючкин приехал в Москву вместе с женой, которая тоже не одобряла его выбор: «Переживала за меня, понимала, что попаду в круг московской богемы и золотой молодежи. Там же одни дети режиссеров были, актрисы. Упрашивала забрать документы. К тому все и шло. Мы поселились в квартире с клопами. Готовиться к экзаменам и спать было невозможно. Съехали. На первый свой экзамен я опоздал, потому что вертолет рухнул на железнодорожное полотно. Казалось бы, ну неужели непонятно, не лезь ты во ВГИК, не по тебе шапка. И все-таки экзамены сдал, дошел до генерального собеседования. Анатолий Головня набирал тогда операторское отделение. Долго смотрел мои фотографии, удивлялся, сомневался даже, что это мои работы, вопросы каверзные задавал. И тут секретарь приемной комиссии достала мою медсправку и повергла всех в шок. Головня посмотрел на меня и говорит: “Молодой человек, как вы с переломом позвоночника собираетесь быть оператором? Вы же можете оказаться в любой ситуации – в горах, под водой. Оператор должен иметь идеальное здоровье”. Не знаю, что со мной тогда стало, но я, щупленький мальчишка с периферии, без связей и знакомств, как шарахнул кулаком по столу приемной комиссии со словами: “А я уверен, что должен быть оператором!”. Может, это ангел Божий поднял мою руку, сам бы я не посмел».
Этот рассказ очень органично сочетался со словами, которыми фотограф меня встретил: “Человек таков, каким себя мыслит. Мыслит себя православным – значит таков и есть. Душа ведь – христианка. Даже если он еще некрещеный, все равно к этому придет”.
Сам Владимир Васильевич мыслил себя оператором. Поэтому даже после падения в пещерный колодец на горе Агармыш, пролетев 34 метра и сломав позвоночник, он ничуть не усомнился в возможности заниматься операторским искусством. И двадцать пять лет проработал на студии “Центрнаучфильм”. Сначала простым оператором, потом режиссером и сценаристом. Он увлекательно рассказывает о съемках в Арктике, под водой, о белых медведях, то и дело грабивших съемочную группу, но ни разу не тронувших отснятую с огромным трудом пленку. И о том, что там впервые почувствовал себя христианином. “Полюс для многих участников полярных экспедиций становится местом духовного совершенствования. Вот и я – тогда еще неверующий молодой человек – впервые подсознательно повернулся лицом к Богу не в церкви, а именно на Северном полюсе”, – повторяет он свои слова, сказанные когда-то в статье “О величии Божьем на Севером полюсе”.
Если мыслить себя фотографом он начал давно, то православным фотографом – только в перестроечные времена, когда стал осознанно воцерковляться. “Фильмы – моя профессия. Фотографии – моя любовь, – говорит Крючкин. – Православной фотографией я увлекся, когда в девяностые годы стал замечать на прилавках всякую мерзость, которую преподносили под соусом свободы. Захотелось найти этому альтернативу. Призывать к истинной, красивой фотографии, той, которая от Бога”.
Он уверен, что случайных встреч не бывает: “Я так или иначе стал бы православным. Господь сам меня призвал, может, чтобы я помог еще кому-то. Как мне – Мария Александровна Спендиарова, дочь композитора Спендиарова. Она многих привела в храм, одна девушка даже монахиней стала. Я, когда окончил ВГИК, пару лет жил у них на кухне, на сундуке. Не помню, чтобы она “агитировала за веру”. Но иной раз, заглянув к ней в комнату, я видел, как она на коленях молится перед старыми иконами. Вокруг нее концентрировалась творческая интеллигенция. Все музеи ее знали. Она безвозмездно передала Русскому музею, Третьяковке множество картин (например, оригиналы Михаила Ларионова и Натальи Гончаровой). И про молодежь не забывала – возила нас в Прибалтику, в Домский собор, знакомила с органистами, мы слушали органную музыку. На храмы мы смотрели как на архитектуру, на иконы – как на искусство. Но для начала и это неплохо. Иногда я находил в своих книгах от руки написанные молитвы с проставленными ударениями: Отче наш, Верую… А Мария Александровна , глядя на мое удивленное лицо, говорила: “Может, понадобится когда-нибудь – прочитаешь”.
Фотографии Крючкина – словно продолжение этой истории. Он не заставляет зрителя молиться, ничего не навязывет. Скорее, ненавязчиво подсказывает, помогает новыми глазами взглянуть на былинку в поле, на цветок одуванчика у пыльной дороги, на улыбку, на венок из сирени – и увидеть в них свидетельство о Боге. Он фотографирует дерево в проломе церковной стены, пять тысяч свечей, зажженных по числу убиваемых ежедневно детей, бредущего по лесу монаха… И говорит: “Мне кажется, что настоящими фотографиями мы можем призвать к покаянию. А без него Россия не спасется”.

Шестикрылый серафим. Бахчисарай, 1998 г.

Феодосийский дворик. 2004 г.

Камни вопиют. Село Добрыниха, Успенский собор, 2002 г.

Камни вопиют. Село Добрыниха, Успенский собор, 2002 г.

Над нами Арктика. Рабочий момент. работа над фильмом 1977 г.

«Северный полюс-23». Вытаивание водохранилища для питьевой воды. 1977 г.

Отец и сын. Из цикла «Монументы любви». 2005 г.

Девочка в окне. 2004 г.


В продолжение темы читайте:


— СЧАСТЬЕ ВЛАДИМИРА КРЮЧКИНА

УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично (Оцените эту статью первым!)
Загрузка...

Комментарии

  • Оставьте первый комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.