Без надежды на худшее,

или Как найти повод для оптимизма

«Вошел мой брат Боря, в глазах его светилась надежда на худшее»,— написал однажды Сергей Довлатов. Это остроумное выражение, конечно, вызывает улыбку. Но лишь до тех пор, пока не поймешь, как много окружающих тебя людей живет с таким вот светом «надежды». Или пока не понаблюдаешь более внимательно за своими собственными мыслями. Тут уж не до смеха — пессимизм, словно чума, поразил чуть ли не каждого из нас и продолжает перекидываться от человека к человеку, из телепередачи в телепередачу, из блога в блог. И если бы дело было только в пессимизме, в печальном неверии в лучшее… Сплошь и рядом приходится сталкиваться с тем, что как раз эта надежда на дурные перспективы вызывает положительные эмоции. Имя этому явлению — злорадство, и это очень-очень дурное свойство. Его источник — неглубокое, поверхностное отношение к жизни, стремление не видеть глубинную сущность событий, а потребительски-поверхностно замечать только то, что щекочет нервы…

Действительно, сегодня только ленивый не ругает наше время сверху донизу и справа налево. Куда ни плюнь, везде у нас проблемы: и в отношениях власти и народа, и богатых и бедных… да и в Церкви «всё не так, всё не так, как надо», как пел в свое время Высоцкий.

Однако я не собираюсь здесь разоблачать вожделение к пессимизму, призывая при этом к слепому восторженному оптимизму. Но вот слово в защиту хоть и сдержанной, но все же надежды на лучшее, сказать хотелось бы.

Материал по теме


Фото Алексея Меньщикова

Ходить по воде, или Как пережить кризис при помощи пшенички

Мы твердо решили для себя, что от государства вообще ничего не ждем, потому что социальное обеспечение у нас проходит по другому ведомству: нашим детям пособия выплачивает Господь

Недавно (статья написана в 2011 году — ред) я разговаривал с одним человеком о наших всеобщих невеселых ожиданиях и, настроенный камертоном массового пессимизма, тоже стал жаловаться на жизнь. Но в ответ от своего собеседника, который старше и мудрее меня, услышал: «Странно, а я наоборот весьма оптимистично смотрю на вещи!» — «Почему?» — удивился я. Он ответил: «Я вырос и сформировался в советское время и могу сказать: будучи уже тогда человеком церковным, я понимал, что когда-нибудь весь этот атеистический ужас прекратится. Но при этом был уверен, что прекратится уж точно не при моей жизни, что мне не доведется увидеть открывающиеся храмы, а тем более — возводящиеся новые, не удастся увидеть христиан, свободно говорящих о своей вере, не удастся увидеть открыто ведущих полемику священников, иерархов и Патриарха, слово которого ожидается и выслушивается с вниманием и внушает глубокое уважение. Как же я могу быть пессимистом, если

дожил до времени, когда все это стало реальностью? Пусть даже время это теперь нам кажется таким непростым… Мы как-то склонны сравнивать жизнь с нашими представлениями о том, какой она могла бы быть. Но это неправильно. Реальность нужно сравнивать с реальностью, и тогда многое становится на свои места. Знание истории и мой личный опыт убеждают меня в том, что мы могли бы сейчас жить и в намного более сложное время».

Чем больше я слушал своего собеседника, тем больше я проникался спокойствием и мудростью его слов. Действительно, мы, успевшие застать советское время, как-то мало ценим то, что имеем сейчас. Я помню, как у моих родителей были колоссальные проблемы, когда я, наивный первоклассник, вдруг сказал в школе, что моя бабушка верит в Бога. Я помню, как в восьмом классе нас вызывали в горком комсомола после того, как на одном собрании я сказал, что имя Ленина притерлось. Я помню, как во второй половине восьмидесятых в общежитии Уральского государственного университета практически «под одеялом с фонариком» читал машинописные копии Юнга — приютившие меня студенты дали на вечер посмотреть. Помню, как мы стояли в очереди за приложением к журналу «Вопросы философии» и как в нашем маленьком городке в северном Казахстане первые поступившие экземпляры книг Владимира Соловьева мгновенно сметались с полок книжных магазинов. В конце концов, каждый раз, когда я беру в руки «Фому», я вспоминаю газетные листочки, с которых всё начиналось, и понимаю, что пройден большой путь. Да, сложный, да противоречивый, но — пройден.

Реальность надо сравнивать с реальностью — история доказывала нам это неоднократно. О государе-страстотерпце Николае II, к примеру, нередко говорят, что он был не очень сильным властителем. Но многие тысячи людей, которые были недовольны его правлением (и пусть даже оправданно недовольны), совершенно по-другому посмотрели на Государя и на прошлые времена, когда новые власти стали выгонять их из их собственных домов, высылать из страны и лишать жизни.  Тогда многие из тех, кто ранее называл последнего царя «кровавым», пересмотрели свою оценку прошлого: когда при новой власти пролились такие потоки крови, о которых прежде невозможно было и помыслить.

Закономерный вопрос: а можно ли в таком сравнении двух зол найти повод для светлых чувств? Тут, как говорится, каждый решает для себя сам. Но лично мне кажется, что в позиции сдержанного оптимизма намного больше христианского чувства —больше благодарности Богу за время, в которое ты живешь, за дарованную Им возможность что-то сделать, изменить к лучшему хотя бы малую часть мира, начав, естественно, с себя.

Почему мы можем говорить о том, что мы оптимисты? Потому что наша вера зиждется на том, что мир спасен Христом.

Почему оптимизм наш сдержан? Потому что она включает в себя память о конце света и о Страшном суде. Но всякий наш пессимизм должен утихать по слову Спасителя: В мире будете иметь  скорбь; но мужайтесь: Я победил мир (Ин 16:33).

Наконец, для христианина любая трудность может стать ступенью на пути к смирению — вспомните слова молитвы оптинских старцев: «Какие бы я ни получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душою и твердым убеждением, что на всё Твоя Святая воля. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано Тобою».

Но даже если не говорить о христианском чувстве — согласитесь, сдержанный оптимизм выглядит более разумно хотя бы с точки зрения банальной прагматики. «Пессимист видит трудности при любой возможности; оптимист в любой трудности видит возможность», — заметил как-то Уинстон Черчилль. Человек не может творить и созидать в состоянии подавленности и пессимизма. Он может только наливаться злобой — а это бесперспективно.

Да, в сегодняшней жизни — общественой, политической, церковной — немало проблем. Да, хочется, чтобы все изменилось к лучшему и стало «как надо» — и как можно быстрее. Но если к этому «как надо» мы будем идти не по той почве, которую имеем, а по той, какую нам хотелось бы иметь, то, боюсь, поводов для пессимизма станет еще больше. Реальность нужно сравнивать с реальностью — только тогда ее можно изменить к лучшему.

На заставке фрагмент фото flickr.com/teegardin/

legoida ЛЕГОЙДА Владимир
рубрика: Авторы » Л »
Главный редактор журнала "Фома"
УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично (5 votes, average: 4,60 out of 5)
Загрузка...

Комментарии

  • Оставьте первый комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.